Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

– Матери моей, – тихо сказала она, кладя её в руку Денису. – Она с ней от Вологды до Архангельска шла. Держи всегда при себе.

Денис, не будучи особо набожным, взял тогда тёплую от тела металлическую пластину и сунул её за пазуху. В этом жесте была не столько вера, сколько связь с тем миром простой, прочной жизни, которую они защищали.

Они снова тронулись в путь под вечер, рассчитывая ехать ночью, когда меньше глаз. Лес поглотил их. Только скрип полозьев, храп лошадей да бесконечная, гипнотизирующая белизна снега. Дуняша, прижав к себе Алёшу, задремала. Пашка, укутанный в тулуп с головой, вглядывался в сумрак, выбирая дорогу. Денис же, сидя рядом с ним, думал.

Он думал о Петре. Тот послал его с тайным заданием, а потом забыл про него. Получается… бросил, отдав на растерзание слугам Голицына с их интригами. Теперь Денис ехал к царю не как верный слуга, а как обвинитель. Он вёз с собой не только свидетельства заговора, но и горькое понимание того, как устроена империя, которую Пётр строил с такой яростной энергией. Её фундамент трещал от противоречий: между новой наукой и старой верой, между европейским лоском и азиатской жестокостью, между мечтой о прогрессе и грязной реальностью заговоров.

«Что будет, когда нашей воли не станет?» – слова, будто витавшие в воздухе, казалось, звучали в шуме ветра в вершинах сосен. Денис отгонял горькие мысли. Его дело сейчас было не философствовать, а выжить и выполнить долг. Не перед царём, а перед семьёй, что доверилась ему, перед Пашкой, что рисковал жизнью, перед памятью невинно заподозренного и замученного калмыцкого парнишки, которым он когда-то был.

На рассвете они выехали на берег замёрзшей реки Вытегры. Вдалеке виднелись огоньки деревни. Пашка остановил лошадей.

– Вон та изба, с высоким забором, – показал он. – Там наш человек. Но правила такие: ни имён, ни разговоров. Поедим, сменим лошадей, и дальше. Договорились?

– Договорились, – кивнул Денис.

Он обернулся взглянуть на Дуняшу. Она уже проснулась, поправляла на Алёше платок поверх шапочки. Её лицо в утренних сумерках было спокойным и решительным. Она поймала его взгляд и едва заметно улыбнулась. В этой улыбке была вся её неизбывная сила и готовность идти до конца.

Сани двинулись к тёплому огоньку в далёком окне. Дорога в бездну продолжалась здесь, у скромной избы на лесной реке, и могла привести прямиком к блестящим, огромным залам Петербурга, где их поджидала опасность, и сама История, готовая либо раздавить их, либо принять в свои скрижали. Они выбрали этот путь сами. И теперь отступать было некуда.

Глава 30

Их бегство на юг превратилось в медленное, мучительное погружение в самую плоть России. От Вытегры до Тихвина, от Тихвина до Новгорода – четыреста с лишним вёрст по зимнику, который был не дорогой, а долгим испытанием на прочность. Санные полозья скрипели по слежавшемуся снегу, обходя чернеющие на белизне поля торчащие пни и скрытые под сугробами колеи. Россия открывалась им не в парадных портретах и не в блеске ассамблей, а в бесконечной череде лесов, замёрзших рек, одиноких часовенок с покосившимися крестами и деревень, прижавшихся к дороге, как стадо коровёнок к изгороди.

Первые дни пути по «чёрному тракту» Пашки были относительно спокойны. Как и ожидалось, их приютил старовер в Вытегре – угрюмый, молчаливый мужчина с бородой лопатой, в доме которого пахло сушёной рыбой, дёгтем и древним благочестием. На столе не было ни чая, ни кофе – только квас, репа и ржаной хлеб. Иконы в красном углу – строгие, без окладов, тщательно спрятанные от посторонних глаз под занавеской. Он не спрашивал ни имён, ни целей поездки, лишь кивнул на лавку у печи и сказал одно: «Утром – вон». Лошадей сменили на выносливых, мохнатых лесных кляч, способных пробивать снежную целину.

Но после Тихвина пришлось выезжать на большой Новгородский тракт – столбовую дорогу, оживлённую, укатанную санными обозами и патрулями. Здесь Россия Петра предстала перед ними во всём своём противоречивом величии и ужасе.

Вот верстовой столб, свежее тесаный, с выжженными на нём цифрами «120 от Санкт-Питербурха». Символ нового порядка, рационального учёта пространства. А под ним, у дороги, сидит нищая семья – отец с пустым взглядом, мать, закутанная в тряпьё, двое детей с синими от холода лицами. Рядом – дохлая лошадь, которую уже начали растаскивать на мясо вороны. Они молча протягивали руки к проезжающим. Пашка, не глядя, швырнул им краюху хлеба.

– Согнали с земли за подати, – хрипло пояснил он, когда сани отъехали. – Или помещик променял на борзых щенков. Теперь будут по тракту мыкаться, пока не сдохнут.

Дуняша, прижимая к себе Алёшу, смотрела на них, и в её глазах было не сострадание, а холодное, ясное понимание. Она насмотрелась в своей жизни уже на многое…

Через несколько вёрст их обогнала, звеня поддужными колокольцами, карета в сопровождении драгун. Из окна мелькнуло надменное, скучающее лицо молодого щеголя в парике. Карета мчалась, не сбавляя хода, заставляя обозные сани съезжать в сугробы. Кучер, похаживая кнутом, орал: «С дороги, сволочь! Князь Мышецкий проезжает!»

– Новый, – сплюнул Пашка, выравнивая лошадей. – Предков своих, поди, не помнит, а чином – выше облака.

А ещё через час они стали свидетелями того, как по тракту гнали партию рекрутов – человек двадцать мужиков, скованных по двое наручниками за руки. Их вели четверо солдат преображенского полка в зелёных мундирах. Лица у «рекрут» были окаменевшие, ноги в лаптях обмотаны тряпьём. Один, совсем молодой, почти мальчик, плакал, утирая лицо рукавом. Старший солдат, усталый и озлобленный, крикнул им:

– Запевай, черти, «Во лесочке комарочков много было»! А то вздую!

И они запели – нестройно, сипло, заглушая рыдания. Песня, весёлая и разудалая, звучала похоронным маршем. Обоз, в котором ехали Денис с семьёй, прижался к обочине, пропуская их. Денис ловил на себе взгляды рекрутов – пустые, бездонные, полные немого вопроса. Он отвернулся, чувствуя жгучую стыдливость своего сравнительного благополучия.

Ночлег на большой дороге был иным. Не в тихой избе старовера, а на многолюдной, шумной ямской станции. Большая изба, пропитанная запахом пота, кислых портков, варёной баранины и махорки. Нары в два-три этажа, где спали вповалку купцы, ямщики, мелкие чиновники. В углу, у печки, сидели двое – человек в поношенном, но добротного сукна кафтане с чернильными пятнами на рукавах, и его спутник, похожий на