Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Денис замер, кусок хлеба застыл у его рта. За соседним столом, спиной к ним, сидел коренастый мужик в поддёвке, явно ямской староста или смотритель, и хвастался перед собутыльниками.

– …а он мне кошелёк суёт, тяжёлый. «Вот, говорит, задаток. Довезёшь груз и людей моих до самой Кунсткамеры – получишь вдвое». Я, конечно, согласился. Груз – ящик один, небольшой, но на вид диковинный. И двое пассажиров – один, видать, иностранец, в очках, всё в книжку что-то пишет, а другой – тихий такой, благообразный, но взгляд… брр, колючий.

– Князь? – спросил кто-то.

– Не-е-е, не князь, но из его окружения, это точно. Вешняков-то служит у князя Голицына, это всем известно. Ну, я запряг тройку своих лучших лошадей, и поскакали. Обогнали мы тебя, Вась, на прошлой станции, помнишь?

– Помню, – мрачно отозвался другой голос. – Летели как чёрт, снег из-под полозьев столбом.

– Так вот. Они тут лошадок свежих с новым ямщиком взяли и завтра к полудню, если не раньше, ужо в Питере будут. У них, видать, сроки горят!

Денис встретился взглядом с Пашкой. Тот еле заметно кивнул: да, это они. Груз и люди Вешнякова. Они опередили их всего на полдня пути. Гонка стала отчаянной.

Не говоря ни слова, они быстро доели и поднялись в отведённую им каморку наверху. Денис, закрыв дверь, обернулся к своим.

– Слышали? Они уже почти там. У нас есть только эта ночь и завтрашнее утро, чтобы придумать, как их опередить или хотя бы поравняться.

Пашка почесал затылок.

– Есть одна тропа, старый гончарный путь. Крюк вёрст на двадцать, но выходит прямо к Неве, выше по течению, у реки Охты. Там переправы нет, но лёд крепкий, переедем. И застав там нет. Рискнём?

– Рискнём, – сказал Денис. – У нас нет выбора. Спать будем три часа. На рассвете – в путь.

Дуняша, кормившая Алёшу, кивнула. На её лице не было страха, лишь сосредоточенная усталость и та же стальная решимость. Они легли, не раздеваясь, на жесткие нары. Денис долго не мог уснуть, прислушиваясь к храпу Пашки и тихому дыханию сына. За стеной ещё долго гуляли офицеры, галдели мужики, кто-то играл на балалайке. За окном метель начинала разыгрываться, завывая в печной трубе. Последняя ночь перед финишем. Последняя ночь перед битвой.

Калмыков думал о том, что ждёт их в Петербурге. Не о дворцах и не о церемониях, а о грязных, ещё не замощённых улицах, о доносителях, о всевидящем оке Тайной канцелярии. Он думал о Голицыне, который, наверное, уже чувствовал себя победителем. И о Петре, который, быть может, спокойно изучал на чертежи нового корабля, даже не подозревая, что новая смертельная опасность уже почти у его порога.

Их маленькие, усталые сани, затерянные в метели и бескрайних просторах России, были теперь не просто средством передвижения. Они были последней надеждой, последним шансом изменить ход событий. Денис сжал в кулаке лежавшую у сердца медную иконку-складень. Просил ли он защиты у Бога? Возможно, он просил сил не сломаться в последнем, самом трудном броске.

Глава 31

Они въехали в Санкт-Петербург с севера, с Выборгской стороны, в предрассветный час, когда город напоминал не столицу империи, а фантасмагорический лагерь на краю света. Воздух, сырой и пронизывающий с Финского залива, обжигал лица после сухого мороза лесов. Вместо бескрайней белизны полей – грязно-серный снег, утоптанный тысячами ног и полозьев, перемешанный с щепой, навозом и отбросами. Вместо тишины – грохот.

Сначала до них донёсся глухой, непрерывный стук. Сотни, тысячи молотков, вбивающих сваи в топкую невскую почву. Потом они увидели самих работных людей – тёмные, сгорбленные фигуры в рваных зипунах, сгрудившиеся у бесконечных заборов из сырых досок, за которыми шли невидимые стройки. По мутному небу, в разрывах утреннего тумана, проплывали очертания колоколен и шпилей: Адмиралтейская игла, ещё деревянная, Петропавловский шпиль, уже одетый в золочёную медью «рубашку». Город пах сырым лесом, известкой, болотной гнилью и дымом тысяч печей.

– Святители… – прошептал Пашка, останавливая сани на краю какой-то неимоверно широкой, но абсолютно пустынной и заснеженной «першпективы». – Это ж…

– Это Невская перспектива, – хрипло сказал Денис, узнавая место. Прямая как стрела просека, прорубленная когда-то по приказу Петра сквозь лес. Теперь вдоль неё кое-где стояли каменные дома-скворечники в стиле «петровского барокко», а между ними ютились обывательские избы, бани, харчевни. Было впечатление, что величественный град насильно, с кровью и потом, втиснут в болото, и болото сопротивлялось, проступая грязью и убожеством даже на его парадных планах.

Их путь лежал на Васильевский остров, в слободу моряков, где, по воспоминаниям Калмыкова, жил отставной боцман с архангельского «Штандарта» Семён Трофимыч, человек проверенный. Добраться туда оказалось отдельным подвигом. Невский лёд был исчерчен санными дорогами, но сам переход был испытанием на выдержку. Ледяной ветер с залива выл, срывая позёмку с крыш редких береговых построек. На середине реки они обогнали странную процессию: несколько десятков арестантов в кандалах под конвоем солдат тащили волоком по льду гранитную глыбу – будущую колонну или блок для будущей набережной. Надсмотрщик с плёткой покрикивал: «Тащи, сволочь, тащи! Для красоты градской!» Казалось, весь город строился на таких согбенных спинах.

Васильевский остров встретил их ещё более суровым хаосом. Здесь вовсю шла распланировка линий, будущих каналов. Местами уже стояли ряды однообразных «образцовых» домов для знати, которые те не желали заселять, предпочитая левый берег. Местами зияли пустые кварталы, отмеченные лишь вбитыми в мерзлую землю вехами с номерами. Слобода моряков ютилась у самой стрелки, в районе Галерной гавани, в лабиринте кривых переулков и покосившихся изб, откуда доносился запах дегтя, смолы и солёной рыбы.

Боцман Семён Трофимыч, могучий старик с лицом, обветренным всеми морями, и с пустым рукавом, заколотым булавкой к кафтану, принял их без лишних вопросов. Его изба была крошечной, но крепкой, заставленной морскими реликвиями: лакированным штурвалом, сухими морскими звёздами, пучком акульих зубов на гвозде.

– Жить, говоришь, надо? – хрипел он, угощая их чёрным чаем с солью (сахар был непозволительной роскошью). – Живите. Только тихо. У меня тут и свой сынишка с семьёй в соседней избе, и соседи глазасты. Не высовываться. По воду – после темноты на дворе, по харчам – только на рынок у Адмиралтейства, там все свои. Коли будут спрашивать – скажешь, Дениска, племянник из-под Новгорода, на