Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Денис, устраивая Дуняшу с ребёнком на относительно чистом месте у стенки, прислушался.

– …и выходит, Иван Потапыч, что понижение точки замерзания ртути в смеси с селитрой вовсе не зависит от положения Юпитера, а сугубо от пропорций! – с жаром говорил человек в кафтане.

– А я тебе, Федюша, говорю, что ежели по гороскопу твоему Меркурий в Водолее, то и смесь будет летуча! – парировал солдат. – Сам Яков Вилимович Брюс сказывал: звёзды правят не только судьбами, но и соками земными!

Услышав имя Брюса, Денис насторожился. Он сделал вид, что поправляет узел, и подошёл ближе, вежливо поклонившись.

– Простите, господа, не к столу будь сказано, а осмелюсь спросить: вы изволили упомянуть господина Брюса, что в Сухаревой башне? Слыхал я, он великий учёный муж!

Оба спорщика оглядели его. Человек в кафтане, видя перед собой скромно одетого купца, снисходительно кивнул.

– Он самый. А ты откуда про него ведаешь?

– Из Архангельска я, купец Мельников. Там, у нас, про его опыты слышно. Говорят, и живую воду ищет, и философский камень.

– Философский камень – это аллегория, любезный, – важно пояснил учёный муж. – Символ познания. А мы с товарищем здесь, скажем так, практические изыскания ведём. По высочайшему повелению ищем способы… усовершенствования грунтов для дорожного строительства. Я – Фёдор, землемер из Кадашёвской слободы. А это Иван, мой помощник, бывший бомбардир.

Денис сделал удивлённое лицо. Сердце его стучало чаще. Перед ним были люди Брюса. Не алхимики в башне, а практические агенты, разбросанные по стране для сбора данных, образцов, для тайных поручений. Их спор о химии и астрологии был точным отражением эпохи – наука и мистификация шли рука об руку.

– Дивные дела, – покачал головой Денис, садясь на край скамьи с видом простодушного любопытства. – И как, находят что путное?

– Находки бывают разные, – многозначительно сказал Иван-бомбардир. – Иной раз такой минерал откопаешь, что и названия ему нет. Вези в Москву, в лабораторию. А иной раз и людские находки попадаются.

– Какие же? – невинно спросил Денис.

Землемер Фёдор понизил голос, хотя шум в избе и так стоял порядочный.

– Попадались нам, например, слухи про неких господ, что интересуются старинными рецептами… не здоровья ради. Яды, понимаешь? Растительные да минеральные. Из-за границы трактаты выписывают, опыты ставят. Яков Вилимович этим очень обеспокоен, ибо сие не к познанию ведёт, а к злому умыслу.

Лёд пробежал по спине Дениса. Они вплотную подбирались к сути. Он сделал глоток из принесённого с собой ковша с водой, чтобы скрыть волнение.

– Уж не про тех ли господ, что с англичанами дела имеют? – рискнул он предположить.

Двое переглянулись. Взгляд их стал оценивающим, осторожным.

– А тебе-то откуда знать? – спросил бомбардир.

– В порту архангельском всякое говорят. Приходили корабли аглицкие, грузы особые везли… для аптекарей, мол. А я так думаю: чего это аптекарям столько свинцовой глазури да сурьмы? Не для микстур же.

Наступила пауза. Землемер Фёдор кивнул, как бы принимая решение.

– Ты, купец, сметливый. И язык за зубами держать, поди, умеешь. Так вот, запомни: ежели увидишь, где грузы с клеймом птицы – павлина или феникса – знай, это не к добру. И от людей, что про такие грузы спрашивают, подальше держись. Дело тёмное и опасное. Сам Яков Вилимович подозревает, что тут не алхимия, а политика. И замешаны в нём люди очень высокие.

Они отказались говорить больше, сославшись на усталость. Денис вернулся к Дуняше, мысленно переваривая услышанное. Подтверждение было стопроцентным. Брюс в курсе. Но не может или не хочет действовать открыто. Значит, кто-то из вельмож при дворе, возможно Голицын? Он слишком влиятелен, а доказательств пока нет. Их собственная миссия становилась ещё важнее.

На следующий день, когда они снова ехали по белой пустыне тракта, Денис поделился услышанным с Дуняшей. Она долго молчала, глядя на мелькающие за санями леса.

– Выходит, мы не одни догадываемся, – наконец, сказала она. – Но всё боятся. Брюс боится, Меншиков, наверное, боится. И только мы, как слепые котята, лезем в самое пекло. Потому что нам уже некуда отступать.

– Не потому, – возразил Денис. – Потому что мы видим не политику, а простое зло. Убийство. И нам нечего терять, кроме своей жизни и жизни сына. А они теряют чины, имения, милость царя. Их страх – другой.

– А царь? – спросила Дуняша. – Он боится?

Денис вспомнил Петра – его гнев, его любопытство, его титаническую волю.

– Нет. Он не боится. Он может ошибаться, может быть жестоким. Но он не боится. Он верит, что можно всё построить заново. Сломать и построить.

– А что будет с теми, кого ломают? – тихо спросила Дуняша, кивнув в сторону дороги, где накануне сидели нищие. – Они разве кирпичи в его стене? Они – щепки.

Этот разговор, тихий, под скрип полозьев, был, пожалуй, главным на всём их пути. В нём столкнулись два взгляда на Россию: взгляд строителя, видящего грандиозное здание, и взгляд жителя, чувствующего боль каждого разбитого кирпича. Денис не нашёлся что ответить. Он сам был частью этой стройки – вырванный из своей среды, перекованный в офицера. Он был и кирпичом, и щепкой одновременно.

К вечеру очередного дня пути с большого тракта показались первые признаки приближающейся столицы. Сначала чаще появились деревни, потом – хорошо одетые конные патрули драгун, выборочно проверяющие подорожные. Им пока везло. Иногда мелькали странные сооружения у дороги: ряды кольев с натянутыми между ними верёвками, уставленные через равные промежутки чёрными и белыми полотнищами.

– Это что? – удивилась Дуняша.

– Вероятно, новая затея, – хмуро сказал Пашка. – Для измерения чего. Иль для сигналов.

Денис догадался. Это была опытная линия верстового телеграфа, один из петровских проектов, о которых он слышал. Идея передавать сообщения с помощью комбинации чёрных и белых знаков на большие расстояния. Символ новой, рациональной, связанной воедино страны. И символ того, что они уже входили в зону пристального внимания власти.

Они остановились на ночлег в последней перед Новгородом большой слободе. На этом постоялом дворе было шумно и пьяно. Кучка офицеров из местного гарнизона отмечала что-то, громко пела и лихо била посуду. Денис, устроив семью в углу, принёс ужин – миску кислых щей и кашу с салом. Ели молча, прислушиваясь к разговорам.

– …так он, сукин сын, этот Вешняков, и говорит: