Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Калитка в заборе была приоткрыта. Человек в плаще остался с санями, а солдат провёл Дениса по узкой, расчищенной от снега тропинке вглубь сада. Зимой Летний сад представлял собой странное, призрачное зрелище. Беломраморные статуи, привезённые из Италии, – античные боги и герои – были укрыты от мороза деревянными колпаками, похожими на гигантские, вертикально установленные гробы. Фонтаны молчали, их чаши занесены снегом. Аллеи деревьев, подстриженных по последней французской моде, вздымали в небо голые и чёрные ветви. Только вечнозелёные пихты да ели, высаженные для «зимнего убранства», темнели зелёными пятнами в белизне. Было тихо, пустынно и не по-петербургски чисто. Сад охранялся и содержался в порядке даже зимой – личная прихоть государя.

– Стой здесь, – приказал солдат, указывая на небольшую, круглую площадку у Грота. – Жди.

И он растворился в тени аллеи. Денис остался один. Он стоял, прислушиваясь к тишине, прерываемой лишь далёким лаем собак где-то за Мойкой, и чувствовал, как мороз пробирается сквозь его поношенный кафтан. Он не знал, кто придёт: капитан Артамонов, его начальник, или… Ждать пришлось недолго.

Из-за поворота главной аллеи показались две фигуры. Одна – рослая, в офицерской шинели, это был Артамонов. Другой… Денис узнал его по походке, по общему абрису могучей фигуры в длинном, отороченном соболем бархатном кафтане, даже не видя лица, скрытого тенью от капюшона. Сердце у него упало и замерло. Это был не просто высокий чин. Это был сам светлейший князь Александр Данилович Меншиков.

Они подошли. Капитан Артамонов остался в почтительной тени, а Меншиков встал перед Денисом, откинул капюшон. Его лицо, освещённое тусклым светом, отражённым от снега, казалось вырезанным из жёлтого воска – умное, надменное, с пронзительными глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. Он не протянул руку для поцелуя, даже кивка не сделал. Он оглядел Дениса с головы до ног, как осматривают купленную, но разочаровавшую лошадь.

– Ну, калмык, – произнёс он тихим, ровным голосом, в котором не было ни гнева, ни одобрения. – Выказал прыть. До меня через каких-то солдатских баб докопался. Рассказывай, что накопал. И только суть. Я мёрзнуть не намерен.

Денис, собравшись с духом, начал свой доклад. Он говорил чётко, без эмоций, как на построении: о Фламанде, потом напомнил о браслете, о Вешнякове и грузе с птицей, о «Даре Феникса», о князе Голицыне как главе заговора. Он упомянул расшифровки, бумаги из архангельской конторы, все свои вещественные доказательства. Меншиков слушал, не перебивая, устремив взгляд куда-то за спину Дениса. Когда тот закончил, наступила тяжёлая пауза.

– Доказательства при тебе? – наконец спросил светлейший.

– Часть – при мне. Основные бумаги – в надёжном месте.

– Где?

– Прошу прощения, ваша светлость, но это моя единственная гарантия, – твёрдо ответил Денис.

Уголок рта Меншикова дёрнулся – что-то вроде усмешки.

– Обуян гордыней. Хорошо. Допустим, я верю тебе на слово. Картина вырисовывается… неприглядная. Князь Алексей Дмитриевич Голицын. Столбовой русский аристократ. Мой… знакомый. – Он произнёс последнее слово с лёгким, едва уловимым оттенком презрения. – Подозревать его в цареубийстве… это даже не скандал. Это землетрясение. Это удар по самым основам. Доказательства твои – это бумажки и слова. Его слово против твоего. Кто поверит калмыку-перебежчику, а не потомку Гедиминовичей?

– Есть свидетель, – возразил Денис. – Приказчик Степан, который оформлял грузы. Он жив, мы знаем, где его найти.

– Свидетель, которого можно объявить подкупленным или сумасшедшим, – отрезал Меншиков. – Нет. Для такого врага нужна не просто улика. Нужна улика с поличным. Явная, неоспоримая, перед лицом всего двора. Пойманная на месте.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. В саду было так тихо, что слышно было, как с соседней ели с шелестом осыпалась шапка снега.

– Ты хочешь, чтобы я пошёл к государю с твоими бумажками? – продолжил Меншиков. – Государь спросит первым делом: «А где доказательства?» Хитрый Голицын почует неладное, уничтожит следы, заменит кубок на безобидный, а своего англичанина сплавит за границу. Останешься ты – с твоими бумажками и с обвинением на князя, которого государь, быть может, и недолюбливает, но которого держит рядом как противовес нам, «выскочкам». И чем кончится? Кончится твоей головой на колу за клевету на вельможу. И моим… неудовольствием.

Он говорил холодно, цинично, выкладывая голую политическую механику. Денис понимал, что он прав. Его правда была беспомощна против инерции власти, против сложной игры сил при дворе.

– Так что же прикажете, ваша светлость? – спросил он, уже зная ответ.

– Я приказываю тебе добыть эту улику с поличным, – медленно, отчеканивая каждое слово, сказал Меншиков. – Самому. Без официальной поддержки, без моей открытой помощи. У Голицына на днях состоится приватный ужин в его доме на Английской набережной. Будут избранные. Возможно, будет и тот кубок – для демонстрации перед тем, как везти его в Кунсткамеру. Вот твой шанс. Проникни туда. Добудь кубок – подменный или другой, уже обновлённый тем англичанином, – прямо из его рук или сразу после. Дай мне его, и тогда – я пойду к государю. И мы сокрушим Голицына вместе.

Денис смотрел на Меншикова, и его охватило смешанное чувство ярости и безнадёжности. Его снова посылали на верную смерть. Без поддержки, в самое логово одного из самых охраняемых людей империи.

– Это самоубийство, – тихо сказал он.

– Это служба, – поправил Меншиков. – Ты просил аудиенции у государя. Это – единственный путь к ней. Либо ты докажешь свою правду делом, либо твоя правда ничего не стоит. Выбирай. Но учти: отказаться сейчас – значит стать моим врагом. А я своих врагов не оставляю в покое. Ни тебя, ни твоей милой жёнушки, ни твоего сынишки.

Угроза была произнесена тем же ровным, бесстрастным тоном, что и всё остальное. От этого она становилась ещё страшнее.

– Как я могу проникнуть в дом князя? – спросил Денис, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– Это твоя задача! Я дам тебе денег. И имена двух человек в городе, которые могут помочь… за соответствующую плату. Один – бывший вор-домушник, теперь осведомитель Тайной канцелярии. Он знает все ходы в домах знати. Другой – писарь в канцелярии генерал-полицмейстера, он может достать план дома и расписание охраны. Но действовать они будут только за твой счёт и без моего имени. Я же ничего не знаю. Если попадёшься – ты действовал по собственной инициативе, мстя людям князя за какие-то старые обиды. И я первый призову карать тебя как злодея.

Денис молчал. Ветер шелестел в голых ветвях лип. Где-то вдали, со стороны