Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

приёма уносит либо дворецкий в кладовую серебра на первом этаже, рядом с кухней, либо – если вещь очень ценная – сам камердинер относит в княжеский кабинет, возможно, в тот сейф. Кладовая – железная дверь, два замка. У дворецкого и у эконома ключи. Но после ужина, когда гости разъедутся, а слуги будут убирать и делить остатки, бывает суматоха. Полчаса-час. В это время охрана расслабляется. Могут что-то упустить.

Он дал им за пять червонцев подробнейший, вычерченный углём на грязном лоскуте холста план первого и второго этажей дома Голицына, с отметками, где дежурят слуги, где спят лакеи, куда выходит чёрная лестница из кухни. Это была карта, нарисованная взглядом профессионала, для которого дом – не жилище, а система преград и возможностей.

Второй контакт, писарь канцелярии генерал-полицмейстера, оказался молодым, щеголеватым чиновником по имени Сидор Ключарёв. Встретились они в трактире «У Катерины» на Гороховой улице. Ключарёв, выпив для храбрости рюмку венгерского, за десять червонцев предоставил копию официального рапорта о мерах охраны дома Голицына во время предстоящего приёма: сколько выставлено часовых, график смен, имена ответственных офицеров из комендантской команды. А также – бесценную информацию – утверждённый список приглашённых. Среди гостей значились именитые сановники, несколько иностранных посланников и «господин Роберт Фламанд, учёный муж, по особому приглашению его сиятельства».

Теперь у них был план дома и расписание охраны. Оставалось самое сложное – внедрить человека. Пашка вызвался без колебаний.

– Я из крестьян, – сказал он просто. – Вид у меня простой, руки рабочие. Конюх – мне под стать. А ты, Денис, с твоей выправкой, мимо всякого старосты не пройдёшь – сразу офицера в тебе заподозрят. А я вновь буду ушами и глазами!

На следующий день Пашка, переодетый в грубый зипун и посконные порты, с котомкой за плечами, отправился на Мойку, к конюшням князя Голицына. Это было целое владение за высоким забором: длинные каменные строения с черепичными крышами, двор, утоптанный тысячами копыт, запах навоза, овса и дегтя. У ворот, в будке, сидел старый солдат с алебардой. Пашка, сняв шапку и приняв вид наивного простака, спросил, не требуется ли конюх.

– Старосту ищи, Гаврилу, вон он, у третьего стойла, – буркнул солдат, ткнув пальцем.

Гаврила оказался крепким, бородатым мужчиной с красным, испещрённым прожилками лицом и мутными глазами. Он осматривал копыто персидского скакуна – дорогого, серого в яблоках жеребца.

– Работы ищете? – недоверчиво оглядел он Пашку. – Откуда?

– Из-под Тихвина, ваша милость, – заговорил Пашка, нарочито растягивая слова и кланяясь. – Земли мало, семья большая. Слышал, в Питере у господ на конюшнях хорошо кормят. Я лошадник, с малых лет при них. И чистить умею, и запрягать, и хворых лечить – травами.

– Пачпорт есть?

– Как же, есть, – Пашка вытащил из-за пазухи заранее приготовленную «виду» – фальшивый паспорт, купленный у того же Тимохи-Уса за два червонца. Бумага была подлинная, выданная год назад в Новгородском наместничестве на имя крестьянина Павла Сидорова, а печать и подпись – искусная подделка. Гаврила, едва взглянув на неё (в грамоте он был не силён), кивнул.

– Ладно. Испытаем. Вот этого красавца, – он потрепал шею персидскому скакуну, – надо вычистить, да так, чтобы шерсть блестела. И не пугай его, зверь нервный, князь на нём по воскресеньям кататься изволит. Покажи, что умеешь.

Это была проверка. Пашка, выросший в поморской деревне, где лошадь была кормилицей, спокойно подошёл к жеребцу, заговорил с ним ласковым, воркующим голосом, взял скребницу и щётку. Его движения были уверенными, мягкими, знающими. Лошадь, фыркнув, позволила ему работать. Через полчаса её шерсть действительно заблестела, как шёлк. Гаврила вернулся, понаблюдал, одобрительно хмыкая.

– Беру, – сказал он, наконец. – Жить будешь в общих палатах с другими конюхами. Работа с шести утра до восьми вечера. Кормёжка – два раза в день с кухни. Жалованье – полтина в месяц, вычитая за харчи. Один выходной в месяц. Воруешь что – сам понимаешь. Замечен в пьянстве – сразу вон. Понял?

– Понял, милостивец, – снова поклонился Пашка, изображая радость.

Так он стал Павлом Сидоровым, конюхом князя Голицына. Его поселили в длинном, прокуренном помещении над конюшнями, где на двухэтажных нарах спали человек двадцать таких же наёмных работников – русских, татар, чухонцев. Быт был спартанским: общий котёл с кашей или щами, жёсткая солома вместо матраса, вечный запах пота и конского навоза. Но для Пашки это был идеальный наблюдательный пост.

Его природная молчаливость и готовность выполнить любую чёрную работу быстро сделали его «своим» среди конюхов. Он не лез в разговоры, но слушал внимательно. Через два дня он уже знал распорядок дня княжеского дома: когда возят воду, когда вывозят нечистоты, когда привозят продукты с рынка. Он узнал, что дворецкий Игнатий – человек строгий и берущий взятки с поставщиков, что камердинер Потапыч – старый хрыч, преданный князю как собака, и что среди лакеев ходят слухи о скором «большом выходе» князя, для которого готовят парадные ливреи и начищают карету.

На третий день Пашке поручили сопровождать груз – несколько мешков лучшего овса и бочку английского пива – из конюшен прямо в княжеский дом, через чёрный ход со стороны двора. Это был его шанс заглянуть внутрь. Неся мешок на спине, он прошёл по узкому, каменному коридору, мимо кухни, где суетились повара и где в открытую дверь кладовой он мельком увидел стеллажи с посудой. Запомнил поворот, ведущий к чёрной лестнице на второй этаж. Запомнил и лицо приставленного к кладовой дворового – ленивого парня, который вместо того, чтобы следить, играл в бабки с поварёнком.

Вечером, вернувшись в слободу под предлогом «забрать вещи с прежней квартиры», Пашка подробно доложил всё Денису и Дуняше. Он не только подтвердил план Тимохи, но и добавил важные детали: в какой час меняется охрана у чёрного входа, кто из слуг любит выпить и задремать на посту.

– А про приём что-нибудь слышал? – спросил Денис.

– Говорят, послезавтра. Князь приказал готовить парадный зал. Из погреба уже вынесли старые венгерские вина. И, – Пашка понизил голос, – слышал я, как кучер княжеский, Мирон, хвастался: мол, возил сегодня какого-то чужака в очках смотреть «диковинную чашу». Говорил, чаша – золотая, с эмалью, вроде как птица на ней. Показывали её при свете, и она, сказывал Мирон, «так сияла, будто изнутри огонь горит».

– Это он, Фламанд, проверял готовность «Дара Феникса», – мрачно заключил Денис. – Значит, таких кубков несколько. Пока всё по плану. Послезавтра – приватный ужин, где кубок покажут избранным. А потом