Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль

и мадам Дени». Ее сюжет был до того благостным, что она мгновенно стала невероятно популярной. За свою жизнь я создал немало вещей, которые считаю несравненно более значительными и более тщательно проработанными, чем эта безделица, но беда в том, что во Франции завистники от литературы придумали такие приемчики, благодаря которым эти мерзавцы всегда оказываются в выигрыше. Они выхватывают какое-нибудь удачное произведение автора, и этой удачей опутывают его, беднягу, как саваном. Для критики я был и остаюсь автором шансонетки «Месье и мадам Дени». Если бы я даже каким-то чудом написал «Мизантропа» или «Гофолию»[92], то они все равно продолжали бы распевать реплики из этих произведений на мотив «Месье и мадам Дени». Я уже давно подумываю о том, чтобы отказаться от авторства «Месье и мадам Дени», но они никогда мне этого не позволят, название песенки так и будет высечено у меня на лбу, а я буду жить с этим, как нерадивый школьник, которого заставляют носить колпак с ослиными ушами. Лично я предпочел бы носить кандалы, лишь бы мне дали возможность отказаться от этой жалкой славы.

Шансонетка «Месье и мадам Дени». Слова М.-А. Дезожье

На моей песенке издатели заработали кучу денег, но несмотря на ее оглушительный успех, в моем кармане по-прежнему было пусто. У меня уже были готовы рукописи «Чудесной кошечки» и «Господина Вотура», но ведь то были пьесы, а не шансонетки, и директора театров категорически запретили мне читать их актерам. Они с доброжелательными минами твердили лишь одно: «Напишите нам что-нибудь легонькое в духе „Месье и мадам Дени“».

В итоге я понял, что эта дурацкая шансонетка когда-нибудь меня убьет. День проходил за днем, последние деньги таяли на глазах, а агент кредиторов уже вовсю кивал мне на Святую Пелагию[93].

Кстати, по мнению отца Лауры, условия в долговой тюрьме были ничем не лучше, чем на каторге.

У меня имелись два друга, точнее говоря, один товарищ и один близкий друг. Оба они, как и я, когда-то были владельцами поместий в Санто-Доминго, но, в отличие от меня, сумели спасти остатки семейного достояния. Моего товарища звали Годино. Человек он был легкомысленный, и я вспомнил о нем лишь потому, что это пришлось к слову. Мы давно с ним расстались оттого, что я не мог выносить его чудные пристрастия. Он был квартероном и мотался по провинции с одним из отпрысков династии Франкони[94], у которого работал конным жонглером. Что же касается моего близкого друга, то в крайнем случае я мог бы обратиться к нему за помощью, и я уверен, что мой бедный Луи Герард отдал бы мне последний кусок хлеба, но у меня имелись две причины не просить у него последние крохи, и обе они были неприятные и не подлежащие обсуждению. Во-первых, мой бедный Луи Герард, человек по натуре очень слабый, так быстро проел в Париже остатки своего колониального состояния, что стал таким же бедняком, как и я. А, во-вторых, мы с ним серьезно рассорились из-за того, что он стал ухаживать за моей сестрой, а я слишком любил их, чтобы позволить заключить гибельный для обоих брак.

Оба они были бедны, как церковные крысы. Вы ведь понимаете, что невозможно жить одной любовью. К тому же, у Луи возникла сомнительная идея посвятить себя театру, и под его влиянием моя сестра вбила себе в голову, что она непременно станет актрисой. Но я уже был знаком с жизнью за кулисами, и мысль о том, что прелестная чистая шестнадцатилетняя девушка, дочь воистину святой матери, окажется в аду, именуемом театром, была мне глубоко отвратительна.

В то время Эмилия Дезожье, которую вы, возможно, знаете, как актрису театра Нувоте, выступающую под псевдонимом мадам Дрегар (это анаграмма фамилии Герард), проживала в пансионе моего родного города Фрежюса. Те, кому довелось ее видеть, не нуждаются в описании ее изысканных манер и потрясающей красоты. Она была столь же умна, сколь и красива, а душевные достоинства Эмилии превышали и ее ум, и ее красоту. Любила она только Герарда и театр. Незадолго до описываемых событий она прислала мне письмо, в котором умоляла позволить ей выйти замуж за Герарда и поступить в театр. В ответ я, как мудрый опекун, отправил ей очень строгое письмо, полное разумных доводов. Ознакомившись с этими доводами, вы бы никогда не поверили, что они исходят от человека, когда-то подписавшего кабальный вексель.

В тот вечер, греясь у жалкого огня, я перечитывал и правил рукопись «Господина Вотура». Неожиданно мой взгляд упал (возможно, в десятый раз) на клочок бумаги, на котором я набросал черновик письма Эмилии. Сначала я его раздраженно отбросил, а потом смял, собираясь бросить в огонь.

Кстати, прошу заметить, что ласковые и сердечные письма пишутся без черновиков. Письмо, после которого остается черновик, всегда пишется умом, а не сердцем.

В тот момент, когда смятый листок бумаги был уже готов выскользнуть из моих пальцев, я удержал его и стал медленно разворачивать. Затем я положил его на колено и стал еще медленнее разглаживать. Потом невидящим взглядом я уткнулся в текст. Мне незачем было читать этот черновик, я знал его наизусть. Написано в нем было следующее:

«Нет, мое дорогое дитя, тысячу раз нет, я никогда не соглашусь, чтобы вы стали актрисой. Вы слишком молоды, чтобы понимать, есть ли у вас призвание, и слишком молоды, чтобы знать, есть ли у вас талант. Сами видите, что я не собираюсь рассматривать этот вопрос по существу и не излагаю свое мнение о том, что собой представляет жизнь профессиональной актрисы. Нет, тысячу раз нет, я не дам своего согласия на ваше замужество с начинающим актером. Вы слишком молоды, чтобы знать, что собой представляют актеры. Луи просто сошел с ума. В его положении невозможно просить руки подопечной своего лучшего друга. Рискуя навсегда его потерять, я все же решительно помешаю вам встать на путь к еще большему несчастью. Таков мой долг, и я исполню его до конца».

Вслед за этим текстом шло описание того, каким я вижу их будущее. Я уверял, что они будут метаться по провинции – голодные, замызганные, освистанные – словно несчастный Годино, который, в отличие от них, был, как-никак, гимнастом.

Помню, что я вытянул ноги, пытаясь согреть их у почти затухшего очага, и подумал: «Это письмо можно было бы считать образцовым, если бы я сам с утра