Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

радио «Наша дача», о принадлежности именно к этой станции невидимый диктор повторял взахлёб чуть ли не ежеминутно. Что ж, и здесь не будем задерживаться… Илья вышел на свежий воздух, и глаза его остановились на вывеске на соседнем доме, где на козырьке первого этажа крупными буквами прописью было выведено: «АПТЕКА СТОЛИЧКА».

«А это очень кстати, – подумал Альков. – Танюша просила купить цитрамона».

Илья уже взялся за ручку остеклённой двери, когда из помещения ему навстречу, опираясь на толстый костыль, вышла тучная старушка. Дышала она тяжело и прерывисто. Ну, как бабушке не помочь спуститься по ступеням на тротуар… Илья под руку свёл женщину вниз. Она, продышавшись, тепло поблагодарила, и Альков весело взбежал в аптеку. А тут очередь, и мало того, отпускают строго по талонам, за которыми тоже очередь. А что вообще обескуражило Илью, как это жизнерадостные вопли и задорные песни всё той же радиостанции «Наша дача». Ну и пускай себе поют, теперь уж дотерплю… Илья оторвал талончик и отошёл в сторонку, ожидая, когда на табло высветятся номера выданной автоматом квитанции и кассы, куда ему пройти.

– Вы не могли бы отключить наконец своё радио. – Старушка в синем плаще стояла напротив Алькова и поверх очков зло смотрела ему прямо в глаза.

– Какое радио, бабуля? Я сам уже целый час ищу от него пятый угол! – Илья поднял возмущённо глаза, изучая всё, что свисало с потолка, и энергично указал рукой женщине: – Надо там, вверху, искать. Да и проще, наверно, к администрации обратиться, пусть свою бандуру выключат!

– А я настаиваю, – повысила старушка голос. – Это от вас исходит музыка! Из телефона…

– Конечно же, от меня. – Илья полез в карман, достал вацаповский и сунул его под нос разгневанной женщине. – Глядите, он молчит, потому что выключен. Спорим на пенсию, что это где-то из местных колонок играет!

– Эх, музыкальный вы наш… – Старушка досадливо махнула сухонькой ладошкой и отошла.

Посетители аптеки по-разному посматривали в их сторону, но после того, как Илья показал свой с погашенным экраном беззвучный телефон, многие потеряли к нему всякий интерес, зато из углового окошечка раздался девичий голос:

– Мужчина, прошу вас сюда, я отпущу вне очереди…

Уже выйдя на улицу, разгорячённый Альков сунул коробку с таблетками в левый карман куртки и казанками пальцев вдруг ощутил что-то твёрдое на дне.

– Тьфу, ты, так это же телефон, – чертыхнулся Илья и достал его из кармана. Экран светился, и всё бы ничего, но именно из этого плоского аппарата звенела очередная зажигательная мелодия:

На французской стороне,

На чужой планете

Предстоит учиться мне

В университете.

До чего тоскую я —

Не сказать словами!

Плачьте ж, милые друзья,

Горькими слезами…

– Вот ничему-то и не выучили тебя твои университеты… окромя слёзок горьких… как обухом по голове, – потерянно пробормотал Илья. И неожиданно вдруг расхохотался, да на всю улицу. – Вот учудил так учудил… А вот спор аж на целую пенсию – так это вообще нечто! Надо бы сейчас туда, где безлюднее, прохохотаться, а то ведь могут и полицию с санитарами вызвать…

В действительности же Альков даже и знать не знал, как это самое радио можно включать на его кнопочном, да и имелась ли подобная функция, ему было неведомо просто за ненадобностью. Но как-то же оно заработало, это хреново радио, видно, присел не так, что-то тронул, надавил и – поехало…

3

Весна двадцатого года стала своеобразным воплощением в жизнь одной из многочисленных киношных страшилок америкосов, когда из-за вероломного вторжения инопланетян города словно вымирали и только ветер гнал по обезлюдевшим улицам обрывки целлофановых пакетов и газет, по обочинам дорог беспорядочно громоздились и валялись разбитые автомобили со смятыми капотами и распахнутыми и вывернутыми дверцами.

В России, правда, до раскуроченных машин дело не дошло, а вот на будто вымерший посёлок Илья насмотрелся до самого не хочу. Квартира угловая, окна выходили на две улицы и, кроме того, дома стояли на пригорке, а внизу по направлению на запад, в сторону Москвы возвышались три семнадцатиэтажные высотки нового микрорайона «Афродита». Две из них заселены, а на третьей выведены этажей пятнадцать, и до конца апреля перед этой громадиной резво вращал своим гусаком гигантский подъёмный кран. И смотреть на него было весело. С первого мая кран этот замер на целых три месяца, и если почти всех столичных и подмосковных офисных работников перевели, кого на удалёнку, кого в изолированные лазареты карантина, то какую удалёнку можно предложить крановщику или каменщику? Их просто разогнали по домам, сохранив за ними минимальную зарплату. И то неплохо.

В первые дни было диковато смотреть на абсолютно неподвижные окрестности, когда из сиротливого пространства даже и птицы куда-то пропали, так же, кстати, как надоело и пялиться на цветное пятно телевизора, где уже по всей диагонали расправляли свои чёрно-мутные крылья кликуши-эксперты. Миллионы жизней сюда, миллионы жизней туда, всем кердык, а кто выживет, так лучше б он помер, потому как, дескать, Хиросима – это цветочки, а вот теперешними «ягодками» все вы поперхнётесь и подавитесь… Оказалось, что вселенной правят какие-то заразные бациллы и микробы, а мы, люди, – всего лишь подопытные кролики, и, дескать, поделом нам! Эта болтливая толчея воды в ступе скоро так опостылила, что Альков старался как можно реже включать, как он однажды в сердцах окрестил его, «поганый ящик». Когда проблемы с масками решились, Илья купил с десяток этих марлевых намордников, но на целый год ему хватило одной, поди бы и еще проносил, да засалилась она изрядно. Носил, как правило, на подбородке, поскольку при полном натягивании её на губы и нос Илья начинал задыхаться, а лицо обильно потеть.

Кто уж там и где придумал и выпустил этого джинна из лабораторной бутылки, теперь было неважно, но то, что мир наш хрупок и беззащитен, как дитя перед наползающим на него бульдозером, это в ближайшие месяцы стало ясным как день. Это же надо так ловко за пару-тройку недель запихнуть весь шар земной в камеру предварительного заключения! Поезда не ходили, самолёты не летали, границы захлопнулись как мышеловки, и только записные говоруны трещали наперебой, что, дескать, после пандемии для тех, кто выживет, мир прежним, доковидным, не будет никогда.

«А каким же?.. – с сомнением думал Илья и угрюмо ухмылялся: – Конечно же, победят дружба, всеобщее братство и всемирная любовь и прощение… Эх, ребятки, быстро ж позабыли вы