Последнее слово шамана - Иван Валентинович Цуприков

– Не отлынивай, – прошептал Виктор. – Должен съесть больше меня. Тебе нужно восстановиться. Сколько еще голодать будем, не знаю. – И вдруг, резко подняв руку вверх, стал прислушиваться.

Михаил, глядя на него, тоже напряг свой слух, но, кроме шороха веток от легкого ветерка, ничего не улавливал.

– Пошел.

– К-кто? – не понял Михаил.

– Олень. Поздно он в этом году двинулся. Или волк его остановил… Нет, погода. Скорей всего, она. Нынче она теплая, вот и у рек в сухих болотах олешка задержался, мох ест. Они… – Виктор ткнул пальцем в сторону берлоги. – С вертолета его бьют. А потом бросают свою шушеру сюда, чтобы те снимали с олешки шкуру, заготавливали внутренности всякие – сердце, почки, мозг головной да костяной. Для лечения его. – Виктор показал рукой вверх. – Свалова. Но рак, видно, уже не остановить. А тот верит во все народные сказки, вот и жрет все сырое – сердце, мозги.

Михаил поежился от холода и, зачерпнув ложкой из котелка каши с мясом, начал ее жевать.

– Ты давай налегай, а я за ягодкой. – И, взяв ружье с пустым котелком, Виктор отправился в низину, к болоту.

Костер охватил своими языками черные стенки котелка и начал их обжигать. Но железо было неживым, оно не боялось огня. Но огонь этого не понимал и продолжал обжигать своими языками котелок, забрасывая его искрами.

Вода быстро закипела по краям банки. Ягоды брусники, плавающие сверху, стали уклоняться от пузырей нагревающейся воды, а потом лопались, окрашивая красным цветом своего сока прозрачную воду в котелке.

Виктор, о чем-то думая, помешивал морс ложкой. Потом неожиданно вздрогнул и бросил нагревшуюся ложку себе на куртку.

Михаил, наблюдая за ним, улыбнулся.

Морс получился кислым. И даже пять полных жменей переспевшей голубики его не усладили. Оставшийся морс Михаил вылил во флягу Михаила и отправился к болоту за новой порцией ягоды и воды.

А когда вернулся, сказал:

– Только не вздумай даже пробовать это! – показывая на котелок с водой, подвешенный над костром, прошептал Виктор. – И вопросов не задавай лишних. Меньше знаешь, как говорится, крепче спишь. – И высыпал из маленькой пластиковой бутылочки в котелок какой-то серый порошок, напоминавший перетертую солому.

Где-то Михаил видел эту бутылочку. А-а, точно, когда они с Муравьевым собирались в этот дальний поход к шаману. Виктор еще тогда предупредил его, чтобы он не пользовался тем, что лежит в ней, это – яд. А на вопрос Михаила, для чего он ему нужен, тот сказал, что и яд в малой дозе может быть лекарством. А вот от чего, не сказал.

– Л-лекарс-ство? – указывая подбородком на порошок, спросил Михаил.

– Только не для тебя. И забудь про него. Им оно поможет, тебя с ума сведет. Все, закончили разговор на эту тему.

Степнов кивнул головой, мол, не хочешь говорить, значит, не мое дело.

– Ты готовь, а меня что-то прихватило, – взялся за низ живота Муравьев. – Если долго меня не будет, не волнуйся, хочу глянуть, куда олешка пошел. Мы-то через дня два-три здесь жить останемся. Без мяса туго будет. Через часа два-три приду. – И, взяв ружье, рюкзак и сделав несколько шагов к болоту, остановился.

– Смотри, из фляги ни глотка, а то не спасу.

Глянув в глаза Виктору, Михаил от испуга содрогнулся, словно молнии метнул в него Муравьев.

– Смотри… – И, взяв котелок, стал сливать из него морс в пластиковую флягу, из которой Зина с бородачом пили виски. – Пусть лежит у меня в рюкзаке. Только смотри, из нее ни глотка.

Михаил развел руками, мол, все понял.

2

Муравьев ошибся, Зина с Бородачом проснулись через пять часов. К трупу Длинного и шагу не сделали. Выпили из фляги Муравьева весь морс, засобирались и, даже не перекрестившись за помин души своего дружка, пошли за Виктором к болоту.

Солнце уже поднялось в свой октябрьский зенит. Тепла от его лучей на открытой местности кожа уже не чувствовала. Ветер холодком солнечные лучи остуживал.

В болото Виктор не торопился заходить, шел по его краю, по обрывам сопки. Ноги быстро уставали, и Зина с бородачом начали быстро терять взятый в начале темп ходьбы, стали громко дышать, чаще останавливаться для передышки.

– Может, тогда по болоту пойдем?

– Оно топкое? – спросил у Муравьева бородач.

– Есть немножко.

– Ну, дед, чего тогда глупые вопросы задаешь. Идем, только не беги, как пес, нужно прийти в себя. Давай.

Зина шел за бородачом и все время молчал, что заметно нервировало бородача. Он стал все чаще и чаще оглядываться, так, между прочим, то на дерево посмотреть, то на куст, а сам при этом косил глаза на Зинченко. А Зина делал вид, что равнодушен к дружку и погружен в мысли, идет и о чем-то думает.

Через час, может, и меньше, бородач не выдержал и, сделав шаг в сторону, якобы для того, чтобы поправить штанину в сапогах, пропустил вперед себя Зину. Но от этого они быстрее идти не стали. Зина шел еще медленнее, чем бородач.

А потом сам стал все чаще и чаще оглядываться, с опаской поглядывая на своего дружка.

– Что-то сказать хочешь, Зина? – не выдержал бородач и остановился.

– А-а, – махнул рукой тот, – устал я, нужно передохнуть. – Стой, дед.

Муравьев остановился и уселся на торчащее из земли корневище.

– Что так на меня смотришь? – не сводя глаз с бородача, спросил Зина.

– А не ты ли это там Длинного по баклажану прикладом двинул, а? – исподлобья посмотрел на своего дружка бородач.

– Дурак, что ли? – напрягся всем телом Зина.

– А чего сразу испугался так, а? Ха-ха.

– У тебя что, Искрин, крыша поехала?

– Во-от как сразу и фамилию мою вспомнил, – прошипел как змея бородач.

– Да пошел ты.

– Вот-вот, Иван Петрович, я смотрю и никак не пойму, где твоя гордость и заносчивость делась, а? То все петухом, павлином ходишь. А здесь на тебе, сдулся!

– А перед кем здесь важничать? – тут же нашелся с ответом Зина.

– Вот и я о том же. Длинного, значит, убрал, теперь можно и меня. Да? Но знай, пузырь, все сваловское на мне записано, и братва меня поддержит, а не тебя. Понял? Это мы так тебя с собою взяли, чтобы у братвы раньше времени догадки не пошли, кто после Свала станет хозяином. Все думают, что ты. Значит, когда вернешься, то тебе и каюк придет. Так что держись меня. Я помню твою доброту ко мне, живым оставлю. Будешь мне псом служить. Меня не станет – тебя не станет, понял? – И, поднеся