Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

эта последняя поездка была тем не менее окрашена оттенком горечи и личной мести, поскольку состоялась после того, как западные державы снова напомнили франкистскому режиму о его отверженном маргинальном статусе. В апреле 1949 года была создана Организация Североатлантического договора (НАТО), и, несмотря на ее геостратегическое значение для Средиземноморья, подчеркнутое высокопоставленными представителями Военно-морского флота США, франкистская Испания осталась в стороне еще от одного влиятельного органа послевоенного мира. Путешествие франкистов по анклавам иберийских имперских держав было тщетной попыткой продемонстрировать, что у них имеется окно, предоставленное Португалией, их сторонницей на переговорах по Вашингтонскому договору, в ходе которых она поступилась собственными интересами ради помощи авторитетному коллеге. Дело в том, что, вопреки бытовавшему мнению, у Нового государства было много резервов – в вопросах суверенитета и в связи с применением гарантий безопасности к своим колониям – в отношении связей с НАТО, куда его пригласили, а затем слегка подтолкнули к вступлению – это обстоятельство опровергает избитые демократические аргументы для оправдания непринятия диктатуры Франко. Как и в случае с Планом Маршалла, в котором, помимо салазарского режима, участвовала также и Югославия Тито – причины исключения режима следует искать не в его недемократическом характере, но в нежелательном фашистском происхождении и природе.

Даже в то время, когда в рамках глобальной оборонительной структуры Соединенные Штаты постепенно включали в себя более чем сомнительные развивающиеся демократии, такие как Королевство Греция, посткемалистская Турция, Республика Южная Корея и Филиппины, которым они предоставили полный суверенитет, среди их союзов на дипломатическом уровне и в вопросах безопасности специалисты по военно-морскому планированию и стратеги Пентагона не позволили администрации Трумэна пересмотреть ситуацию с Испанией. Во-первых, из-за личной оппозиции самого президента, категорически не любящего Испанию, что он сам признавал всякий раз, когда имел в виду страну, которую отождествлял с католическим стереотипом и отсутствием религиозной свободы. Во-вторых, по причине сентиментальной: хотя изучение Гэллапа показало тенденцию к снижению их воздействия, в памяти прогрессивных и умеренных избирателей все еще оставались воспоминания о гражданской войне. Когда журналисты годом ранее спросили Трумэна о причинах его негибкого отношения к Франко, он просто ответил: «Выборы». В-третьих и в-последних, из-за того, что дело Испании и республиканского изгнания использовалось международной коммунистической пропагандой, координируемой недавно созданным Информационным бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформ). Неслучайно также в апреле 1949 года, когда в Париже под его эгидой проходил I Всемирный конгресс защитников мира под председательством Фредерика Жолио-Кюри, символом, выбранным для его рекламного плаката, был голубь, нарисованный по этому случаю Пабло Руисом Пикассо.

Однако все это могло измениться в любой момент. 1 октября 1949 года так называемая «потеря Китая» стала серьезным потрясением для американского общества и политического класса. Укрепление националистического Китая сыграло решающую роль в формировании мирового порядка, задуманного Государственным департаментом, из-за его геостратегического значения и статуса – с тех пор и до 1971 года оспариваемого – постоянного члена Совета Безопасности Организации Объединенных Наций. Победа Мао Цзэдуна и провозглашение Китайской Народной Республики (КНР) ознаменовали один из поворотных моментов холодной войны. С этого времени набирали силу голоса, призывающие к большей агрессивности в вопросах обороны, особым образом учитывалось отношение к тем, кого считали постфашистскими режимами, такими как постимперская Япония, с которой в 1951 году был подписан Сан-Францисский договор, – а также и франкистская диктатура[547]. Невзирая на более или менее вынужденные институциональные параллели, которые были проведены между Куминтангом и FET-JONS, а также общее наименование «генералиссимус», присвоенное как Франко, так и Чан Кайши, неслучайно, что некоторые из военных ястребов и деятелей американских правых, наиболее вовлеченных в азиатские дела, такие как генерал-майор Чарльз А. Уиллоуби, глава разведывательной службы генерала Макартура, стали знаменосцами восстановления отношений с Испанией. Как мы увидим в следующей главе, для этого они также пользовались покровительством влиятельного франкистского лобби в Вашингтоне, организованного Хосе Феликсом де Лекерикой в его вымышленной должности «генерального инспектора посольств».

Как бы то ни было, вплоть до 1950-х годов риторика и работа КПИ в изгнании делали все возможное, чтобы способствовать восстановлению диктатуры на пути антикоммунизма. Когда 21 декабря 1949 года Сталин и Мао обнародовали свою очевидную связь братским выступлением по случаю семидесятилетия советского лидера – кадры в Большом театре в Москве открывали новостные выпуски по всему миру[548], – тот факт, что Долорес Ибаррури находилась в самом первом ряду, отделенная от Сталина лишь Никитой Хрущевым, должно быть, с ликованием встретили в Эль-Пардо. Для советских лидеров Пассионария была не чем иным, как символом, связующим звеном с антифашизмом 1930-х годов, поскольку на практике она не имела никакого влияния на принятие решений, и ее присутствие не означало, что Испания была приоритетом для социалистического блока. Однако, как не уставал повторять Франко в каждой своей речи, для диктатуры ее присутствие было идеальным предупреждением Западному блоку, отображением ложной дихотомии, установленной режимом: «Или Франко, или коммунизм».

Несколько месяцев спустя, 25 июня 1950 года, начало корейской войны окончательно подтвердило изменение тенденции в политике США. С одной стороны, менялось распределение сил внутри страны, поскольку Пентагон и его предостережения влияли на Государственный департамент – который, согласно федеральной традиции, не поддерживал содержание большой армии в мирное время, – что способствовало нормализации отношений с диктатурой Франко[549]. С другой стороны, и хотя речь шла о странах, практически не имеющих прямых связей друг с другом, в глазах значительной части консервативных кругов и общественного мнения оба случая имели много общего: антикоммунистические режимы, расположенные в первом радиусе оборонительного периметра, со значительным католическим компонентом – его символизировал министр иностранных дел католик Чан Мен, создатель столь же активного южнокорейского лобби в Вашингтоне, – и очень хорошими отношениями с Ватиканом[550].

По логике вещей, после того как представители Перу, Доминиканской Республики и Сальвадора призвали к пересмотру ситуации в Испании на Ассамблее ООН, Соединенные Штаты были одной из 39 стран, проголосовавших за, – в сравнении с десятью против – Израилем, Уругваем, Мексикой и Восточным блоком – и при воздержавшихся Великобритании и Франции – о резолюции 386 об «Отношения государств – членов Организации и специализированных учреждений с Испанией» (4 ноября 1950). Ее принятие означало «отмену рекомендации об отзыве послов […] и членство в международных организациях, учрежденных Организацией Объединенных Наций». Решение, которое оправдывалось тем (хотя на самом деле никто об этом не просил), что поддержание дипломатических отношений «с правительством не подразумевает какого-либо суждения о национальной политике этого правительства», в то время как специализированные учреждения ООН «являются техническими и в значительной степени не имеют политического характера […] были созданы на благо народов всех наций»[551].

Еще двумя днями ранее Трумэн заявлял, что пройдет «много-много времени, прежде чем в Испании появится посол». Тем не менее всего несколько недель спустя, в конце декабря, Стэнтон Гриффис, бывший представитель в Аргентине, стал новым