Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

голосом Соединенных Штатов в Мадриде, в то время как Хосе Феликс де Лекерика сумел отказаться от алиби фиктивной должности и предъявить свои верительные грамоты. США не стали исключением. Франция сделала то же самое, обменявшись послами Бернаром Хардионом и Мануэлем Агирре де Карсером; а Великобритания, со своей стороны, также назначила своего бывшего посла в Буэнос-Айресе Джона Бальфура, но отказала в агремане в ответ на провокационное предложение принять в Лондоне Фернандо Марию Кастиэлью, ветерана «голубой дивизии», только для того, чтобы взвалить на себя другое бремя – признать брата основателя фаланги, герцога Мигеля Примо де Риверу[552].

Посетив Кубу в начале 1952 года, Агустин де Фокса, член одной из тех культурных миссий, которые были отправлены в Латинскую Америку, чтобы попытаться обелить образ диктатуры, – а именно «поэтического посольства», организованного на Рождество 1949 года, – с иронией вспоминал перемены, произошедшие за этот промежуток времени. Если во время его первой поездки у публики преобладали обвинения в том, что они «убийцы Гарсиа Лорки» – поэт Луис Росалес был частью сопровождения, – то теперь он, наоборот, констатировал:

«Неистовые овации устроили мне в гаванском Атенее, в том самом месте, где два года назад нас встретили помидорами и тухлыми яйцами! Это изменение отчасти связано с нашим тактом и политикой, но прежде всего благословенной корейской 38-й параллелью, которой в Эль-Пардо должна быть воздвигнута статуя, поскольку она превратила наше правительство из фашистского в демократическое»[553].

Глава 6

Латеранские соглашения франкистского государства (1951–1955)

Город, дитя мое, это сущий ад. Во всей Испании нет города, более похожего на ад, чем Барселона… Девушка в Барселоне должна быть похожа на крепость. Ты меня понимаешь?

Кармен Лафорет. Ничто (1944)[554]

…Ни одно из осуждений фашизма не сформулировано добросовестно… «Это является антикатолическим». […] В то время как в Риме подписывается Латеранское соглашение, здесь мы называем фашизм антикатолическим.

Письмо Хосе Антонио Примо де Риверы Хулиану Пемартину, Мадрид, 2 апреля 1933 г.[555]

Подписание соглашения между Соединенными Штатами Америки и правительством Франко: в действительности принятие испанского режима в военную систему Северной Америки в качестве постыдного сателлита последней категории.

Агустин Кальве Газиэль. Размышления в пустыне, 26 сентября 1953 г.[556]

Американец Уильям Юджин Смит, один из ведущих представителей золотого века фотожурналистики, посетил франкистскую Испанию в мае и июле 1950 года, чтобы сделать один из своих репортажей. Результат его работы, посвященной эстремадурскому муниципалитету Делейтоса, был опубликован в журнале Life Magazine в апреле 1951 года под незамысловатым названием «Испанская деревня»[557]. Его мгновенный успех у критиков и публики в итоге открыл ему двери легендарного агентства Magnum, среди основателей которого был другой фотограф, Эндре Эрнё Фридманн, который много лет назад также увековечил суровую испанскую действительность вместе со своей партнершей Гердой Таро, объединившись под псевдонимом Роберт Капа[558].

Подобно тому как в свое время Луис Бунюэль и Рамон Асин выбирали локацию для уже упомянутого «Лас-Урдес. Земля без хлеба» (1933), выбор изолированного анклава в эстремадурской глуши отнюдь не случаен и мотивирован не стремлением к романтической и банальной живописности, но желанием передать и осудить суровые условия жизни народных классов[559]. Вполне логично, что Смит не объявил о своих намерениях при получении необходимых разрешений на поездку в посольстве Испании в Париже. Однако, как он объяснял в письме своей жене Кармен Мартинес, его цель состояла в том, чтобы «проникнуть в испанскую глубинку и задокументировать в полной мере бедность и страх, порожденные Франко». В этом смысле в его фотографиях чередовались сцены из повседневной жизни с психологическими портретами характерных представителей Делейтосы, такими как священник или трое гражданских гвардейцев. Последних Смит ухитрился заставить позировать, как того требовали каноны, лицом к солнцу и на фоне побеленной стены. Получившаяся в результате знаменитая работа не только подчеркивала контраст черного и белого, намекая – как позже это сделает Карлос Саура в своей «Охоте» – на существование двух Испаний, но и поймала свирепый взгляд гвардейцев, свидетельствовавший о жесткости, с которой будет подавлено любое проявление несогласия[560].

Несомненно, фоторепортаж Юджина Смита, но прежде всего обстоятельства, которые сделали возможным его появление, представляли собой наглядное описание ситуации в Испании Франко в 1950-е годы. С одной стороны, худший период международной изоляции миновал, послы вернулись, а вместе с ними начало увеличиваться количество иностранных посетителей. Как правило, они были расположены к режиму, что характерно для многих американских конгрессменов и сенаторов, военных и бизнесменов, таких как Джеймс Фарли, президент корпорации Coca-Cola. Другие разыгрывали карту ложной объективности, например, французский фотограф венгерского происхождения Гьюл Халаш, Брассай, который в те же даты, что и Смит, делал репортаж о Страстной неделе и Апрельской ярмарке для Harper’s Bazaar. Появившийся в под названием Séville en fête, итог его работы резко отличался от проекта американского коллеги, поскольку переносил читателей в привлекательный мир, далекий и в то же время близкий, в котором традиции, праздники и религиозность проживались настолько естественно, что представляли собой «единственный замысел андалузского города, саму причину его существования»[561]. Наконец, были и другие путешественники, менее сговорчивые, например британский историк Эрик Хобсбаум, чьи воспоминания рассказывали о «бедной и голодной стране, возможно, голодной настолько, что ни одно живое существо не может себе представить»[562].

С другой стороны, политический и идеологический контроль по-прежнему был неизбежен. Именно в ожидании так называемого эффекта «открытых дверей», который могли вызвать образы, подобные работам Брассая, католическая акция в том же 1951 году способствовала проведению I Конгресса по вопросам морали на пляжах и в бассейнах, где предупреждала о необходимости не расслабляться перед лицом возможной утраты молодежи. А последним гарантом в свете различных соблазнов, которые поступали извне, а также главной опорой социального порядка, продолжавшего оставаться вопиюще несправедливым, были репрессии. Репрессии, осуществляемые с помощью аппарата безопасности, изображенного на снимке Смита.

Таковы были эти неоднозначные и противоречивые годы построения франкистского мира, орел и решка одной и той же монеты, на которой Франсиско Франко был отчеканен как «Каудильо Испании милостью Божьей». Это иллюстрирует парадоксальная продовольственная дихотомия, возникшая в 1952 году: улучшение экономической и торговой ситуации позволило окончательно отменить нормировочную карточку, действовавшую с 1939 года, но в том же году пришлось срочно импортировать партию пшеницы из Уругвая, чтобы иметь возможность причастить облатками всех, кто приехал на Международный евхаристический конгресс в Барселоне.

Франкистский улей встревожился

Город чудес, как называли Барселону, служил наглядным примером социально-политической реальности первых лет десятилетия. Потрясенная своей быстрой капитуляцией во время гражданской войны и масштабами репрессий, осуществляемых самопровозглашенной «оккупационной армией» во главе с генералом Элисео Альваресом Аренасом, послевоенная