Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Поскольку Карреро Бланко планировал «просить у епископа Эрреры совета относительно людей», для сочетания с этими синеватыми тонами ACNP также получила удовлетворение. Продолжал свою деятельность не только Мартин-Артахо, но и Ариас-Сальгадо, склонный к католическому фундаментализму и не чуждый его интересов и претензий. Это было продемонстрировано в июне 1952 года, когда совет директоров Editorial Católica смог восстановить контроль над руководством газеты Ya, из которой был отстранен Хуан Хосе Прадера (его сын Хавьер вскоре доставил ему еще больше неприятностей), и назначить Акилино Морсильо, ранее работавшего в гранадской газете Ideal[583]. Однако главным завоеванием политического католицизма был портфель Министерства образования, который впоследствии достался Хоакину Руису-Хименесу. С этой должностью он, как всегда, справлялся вполне сносно, хотя, возможно, и с некоторой горечью, что привело к чрезмерной реакции, поскольку вынудило его покинуть посольство в Ватикане как раз в тот момент, когда его усилия по достижению конкордата, казалось, вот-вот принесут плоды.

Торговля с Ватиканом

История повторялась то в виде трагедии, то в виде фарса. В период Реставрации влияние «закона о замке» и Трагической недели пытались нейтрализовать проведением Международного евхаристического конгресса в Мадриде (1911). Теперь, когда угроза забастовки трамваев миновала и франкистский порядок был восстановлен, «другая» Барселона снова продемонстрировала мускулы и взяла под свой контроль общественное пространство благодаря проведению в 1952 году Международного евхаристического конгресса, широко известного как «Олимпиада облатки».

Этот конгресс, первое крупное событие для франкистской Испании с тех пор, как был отменен приговор Организации Объединенных Наций, тщательно готовился диктатурой, которая не пожалела средств – более семидесяти миллионов песет, притом что, например, годовой бюджет Института испаноязычной культуры составлял около двадцати миллионов – на то, чтобы в очередной раз пустить в ход весь свой памятный арсенал. Тут было и триумфальное прибытие Франко через морской фасад города, и прославленные посетители – Фрэнсисе Дж. Спеллман и одиннадцать других кардиналов, триста епископов из 77 стран и 15 000 священников и семинаристов, не говоря уже об огромных скоплениях верующих: на заключительную мессу собралось около полутора миллионов человек. Тесно объединенные своим антикоммунизмом, Ватикан и режим воспользовались этим событием для распространения взаимодополняющих посланий. Первый из них в большей степени сосредоточился на продолжающейся культурной битве холодной войны, о чем свидетельствует девиз встречи: «Евхаристия и мир», что явно противоречило программам тех конгрессов за мир, которые регулярно проводились международным коммунистическим движением. Второй утверждал свой новаторский характер благодаря воспоминанию о «крестовом походе за освобождение», для чего в нем участвовал Федерико Тедескини, папский легат и бывший нунций Ватикана во время Второй республики и гражданской войны, и Поль Клодель, написавший в 1937 году резонансную поэму «Испанским мученикам». Мученикам предполагалось отдать дань рукоположением в священники около восьмисот семинаристов на стадионе «Монжуик», а также коллективным причастием нового правительства в полном составе, включая фалангистов, которые особо почитали евхаристию[584].

Также напоминало о ритуалах победы использование временных конструкций в эклектичном стиле – гигантского алтаря, спроектированного по этому случаю Жозепом Сотерасом. Воздвигнутый на предназначенной для этого мероприятия площади Пия XII, на перекрестке все тех же проспектов Диагональ и авенида Де-Педральбес, алтарь представлял собой культовое сооружение с большим крестом высотой 35 метров – привет от его старшего брата в Куэльгамуросе, – который сочетался с современными сборными материалами, люминесцентным освещением и великолепной функциональностью, все это предвосхищало архитектуру церковного брутализма, столь характерную для испанского городского пейзажа.

Однако за этим величественным национально-католическим фасадом открывались новые реалии, зародыши перемен, на прорастание которых уйдет еще целое десятилетие, но чьи семена были посеяны в эти противоречивые 1950-е годы. Так, конгресс смог способствовать формированию еще одного ультраконсервативного и профранкистского лобби, действующего в континентальных христианско-демократических кругах, таких как Европейский центр документации и информации (Centro Europeo de Documentación e Información, CEDI)[585]. Но присутствовали в Барселоне и некоторые обновленческие круги, в частности французский социальный и рабочий католицизм. Их помощь послужила усилению отклика, который начали получать в Испании благодаря международным католическим переговорам в Сан-Себастьяне, вновь организованным пропагандистом Карлосом Сантамарией в 1947 году при поддержке MAE, которые, как это ни парадоксально, наряду с католическими переговорами в Гредосе, в конечном итоге стали входными воротами для идей о необходимости демократического обновления Церкви[586].

В самом профиле участников конгресса уже содержались характерные признаки. Начнем с того, что их численность составляла около трехсот тысяч человек, что свидетельствовало о том, что старая модель религиозного паломничества уступает место все более популярной модели массового туризма. Отличалось и поведение участников, которые скупали всевозможные местные и культовые сувениры – почтовые открытки, медали, статуэтки, плакаты, что указывало на зарождение новой, типично индивидуалистической культуры потребления, что было бы трудно совместить с традиционным коллективистским посланием Церкви.

Наследие урбанистической перестройки, которой подвергся город, также указывало на новое направление. И не только потому, что футбольный клуб «Барселона» приобрел в те дни территорию Лес-Кортс и поручил строительство своего «Камп Ноу» непосредственно Жозепу Сотерасу. Переселение жителей этого района, которые жили в бараках, в домах Вердума и Кан-Клоса, а затем возведение и заселение архиепископского квартала Конгресс было косвенным способом признания острейшей проблемы доступности жилья, существовавшей в больших городах. Проблема усугублялась внутренней эмиграцией, перед лицом которой диктатура не имела адекватной государственной политики, а движимый близоруким представлением о чистоте аграрного мира фалангистский интеллектуализм пытался воспрепятствовать ей с помощью таких продуктов, как фильм Хосе Антонио Ньевеса Конде «Борозды» (1951). Таким образом, опыт Барселоны открыл путь для распространения кварталов и групп дешевого жилья, которое в середине десятилетия распространилось на другие испанские города – в частности, в Леоне, Ла-Корунье, Паленсии, Уэске и Авилесе, – многие из которых широко известны под уничижительным названием «эль Кореа», намекая на их внешний вид, напоминающий зону военных действий в Корее из-за недостатка асфальтирования, освещения и канализации.

Среди жителей этих кварталов явно преобладала секуляризация. Несмотря на то что они жили под крылом Церкви, чья опека была повсеместно распространена в обществе от колыбели до могилы, степень повторной христианизации была довольно низкой среди тех слоев испанского общества, которые до гражданской войны отвергали религиозную практику. В любом случае она была относительно поверхностна. Так, соблюдение определенных «обрядов перехода» – крещения, причастия, церковного бракосочетания – и соблюдение классических ритуалов – посещение воскресной или пасхальной мессы, регулярность причастия, – значительно возросли в послевоенный период. Однако, как вскоре отметила новая европейская школа религиозной социологии, сосредоточение внимания исключительно на этих статистических данных о повседневном соблюдении церковных предписаний не давало полной картины, поскольку не учитывались такие факторы, как важность местных обычаев и страх перед репрессиями со стороны церковных и гражданских властей. Наряду с этим «дискурсивным христианством»[587] другие показатели, которые считались более надежными при