Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

оценке воцерковленности населения, такие как соборование, свидетельствовали о сохранении традиционных региональных, поколенческих и классовых различий. Таким образом, в то время как в местах со строгим соблюдением католических обрядов, таких как Тьерра-де-Кампос, в самом сердце небольших кастильских пшеничных поместий, в 1958 году соборование было востребовано 95 % жителей, однако этот процент снижался до 50 % при сборе данных по рабочим кварталам и кварталам белых воротничков Мадрида и Барселоны. А в андалузских епархиях, за исключением Гранады, цифры были еще ниже[588]. Несмотря на то что красная Испания была сломлена и обезоружена, она была похожа на камень, который в сцене из третьей части «Крестного отца» кардинал Ламберто вытащил из фонтана и показал Майклу Корлеоне: внутри он был сух, что позволяло сделать вывод, что с людьми происходит то же самое: «На протяжении веков они были окружены христианством, но Христос в них не проник. Христос в них не живет».

Непревзойденный в использовании ситуаций и управлении временем, однако менее надежный в выборе попутчиков, Ватикан принял к сведению успех Евхаристического конгресса, но в то же время заметил и первые признаки перемен. Знал он и об улучшении международного положения режима после принятия Резолюции ООН от ноября 1950 года. Чтобы франкистская Испания по-прежнему проявляла интерес к социальным переменам и не упустила благоприятный шанс, дипломатия Ватикана наконец соизволила услышать григорианские песнопения сирены, доносившиеся из посольства на Пьяцца-ди-Спанья, где в течение многих лет предлагали возобновить переговоры о подписании нового конкордата, то есть соглашения об упорядочении отношений между Святым престолом и Испанским государством, имеющего статус международного договора, чтобы один из участников мог продемонстрировать католическую поддержку его политической системе, в то время как другой закреплял свое присутствие в обществе и пытался увековечить пребенды[589], который обеспечивал статус официальной религии.

К тому времени, однако, щедрые условия первоначального предложения набожного Хоакина Руиса Хименеса, которого хулители режима с горечью называли «послом Ватикана в Ватикане», уступили место менее «пораженческому» проекту со стороны диктатуры, которые выдвигал гораздо более жесткий переговорщик, Фернандо Мария Кастиэлья[590]. Ставший одной из восходящих звезд диктатуры после своей работы в руководстве IEP и испанском представительстве в Перу, новый посол руководствовался не конфессиональной, а националистической логикой. Это обстоятельство побудило его защищать устойчивость франкистского государства в целом, а также репутацию и интересы диктатора перед лицом чрезмерных требований Церкви. В связи с этим в течение зимы 1952 и весны 1953 года, предчувствуя взаимное непонимание, которое должно было осложнить его пребывание на посту министра иностранных дел, Кастиэлья не переставал упрекать испанских епископов в нежелании сотрудничать в оказании помощи режиму, который вернул их в силовой блок. Вот что сообщил он Мартину-Артаху в письме, отправленном из Рима, в котором он открыто говорил, что

«испанская церковная иерархия ненасытна в своих запросах и при этом лишена (к сожалению, это так) малейшего чувства управления. Ни одна петиция не была подана […] в пользу даже не государства, но испанской Церкви. Все они ограничивались тем, что просили все больше и больше (особенно с экономической точки зрения) у Испанского государства. Они абсолютно ничего не требовали для Испании […] именно испанская церковная иерархия (это, разумеется, сугобо мое частное мнение) должна требовать от Святого Отца не Золотую Шпору, но Орден Христа для нашего каудильо»[591].

После почти пятилетнего перетягивания каната в начале августа 1953 года новый конкордат был наконец заключен. Окончательное содержание соглашения было точным отражением приоритетов двух подписавших его «совершенных обществ […] Церкви и государства», как назвал их Франко в своей вступительной речи перед кортесами, но гораздо более сиюминутных, чем долгосрочных. Так, непреклонный во всем, что касалось предоставления прерогатив личной власти, и необычайно щедрый в достижении этой цели, используя свой национальный суверенитет, Франко сохранял привилегии в процессе назначения епископов. Как мы уже описывали выше, его концепция единоначалия приводила к тому, что любое отступление в этой связи оказывалось немыслимым, поскольку, по его мнению, «позволить папе назначать епископов это все равно, что позволить ему назначать провинциальных губернаторов»[592].

В свою очередь, и как уже указывалось в переговорах с Аргентиной по поводу порта Кадис, Франко предоставлял Ватикану важные уступки в вопросах территориальности и юрисдикции. Таким образом, статья XXII Договора закрепила неприкосновенность церквей и религиозных зданий всех типов, в которые доступ полицейским силам будет запрещен, если они не получат надлежащего разрешения от ответственного священнослужителя или если это является «неотложной необходимостью». Аналогичным образом в случае, если священнослужителю или религиозному деятелю предъявлено обвинение в совершении какого-либо преступления, статья XVI предусматривала, что дело должно рассматриваться обычными судами государства, но при условии, что они получат однозначное согласие судьи первой инстанции. Если же их признают виновными, наказание должно отбываться в церковном доме или в каком-либо помещении, специально предназначенном для этой цели, а не в одной из тюрем Франко, чьи искупительные качества настолько ценились Церковью, что в акте своей бесконечной щедрости она предпочитала, чтобы они предназначались для светских преступников.

В 1953 году эти положения можно было интерпретировать как вполне приемлемую с политической точки зрения цену, поскольку, за исключением постоянно вызывающих беспокойство баскских священников – как вскоре напомнит статья о свободе прессы редактора Ecclesia падре Хесуса Ирибаррена[593], – режим не ожидал, что ему придется проводить рейды во многих церквях или массово арестовывать священнослужителей. Однако хорошо известно, что это обновленное «право церковного убежища», как и преследование религиозных деятелей, в конечном счете стали одним из слабых мест позднего франкизма, поскольку распространение феномена рабочих и низовых священников привело к тому, что эти привилегии использовались для облегчения тайных собраний оппозиции в ее различных вариантах: профсоюзной, общинной и националистической. Столкнувшись с растущим числом осужденных священников, пришлось даже оборудовать для них специальный корпус тюрьмы Самора, который впоследствии стал широко известен как «конкордатная тюрьма».

Прежде всего гораздо более обременительным показался вопрос о финансировании, предоставляемом испанской Церкви. Практически полное освобождение от налогов в сочетании с перечислениями, поступающими непосредственно из государственной казны, – пожертвования духовенству, содержание и строительство церквей и семинарий, епархиальные расходы, – превратили Испанию в настоящий налоговый рай для церковников. Были и другие вливания, например при распределении помощи и субсидий различными институциями, как было в случае с Генеральным управлением кинематографии, которое могло поддерживать популистскую демагогию «Борозд», но сосредоточило основную часть своих ресурсов на содействии так называемому «золотому веку испанского католического кино». Следует вспомнить такие картины, как «Рядом с небом» (1951), где главную роль епископа Ансельмо Поланко играл популярный радиоведущий священник Венансио Маркос и которая запечатлела его убийство во время гражданской войны, или незабываемый фильм «Марселино,