Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

хлеб и вино» (1954) режиссера Ладислао Вайды, получивший многочисленные международные награды – «Серебряный медведь» Берлинале и приз Каннского кинофестиваля за роль Паблито Кальво. Именно с целью утверждения этого жанра, по образцу Международной недели кино в Сан-Себастьяне, учрежденной в 1953 году, три года спустя родилась Неделя религиозного кино в Вальядолиде, переименованная в семидесятые годы в Seminci[594].

Несомненно, Церковь хорошо осознавала социальную силу, которую получала как благодаря кино, так и через средства массовой информации. Конкордат предусматривал, что «в программах радиовещания и телевидения» должна защищаться «религиозная истина с помощью священников и религиозных деятелей, назначаемых соответствующим Ординарием», для чего в 1956 году была создана Епископальная комиссия по кино, радио и телевидению. Однако именно с помощью контроля над образованием Церковь рассчитывала, что ее привилегии никогда не будут поставлены под сомнение. В этом смысле положения, включенные между статьями XXVI и XXXI, подтвердили их подавляющую власть над образовательной инфраструктурой страны, – и дело касалось не только начального образования, в 1955 году 80 % учащихся получали полное среднее образование в религиозных центрах, – а также над ее содержанием, которое должно было в обязательном порядке соответствовать «основам догмы и морали католической церкви». Только университеты, тоже официально католические, оставались в стороне от жесткой национал-католической модели. Возможно, поэтому конкордат также предусматривал открытие крупного католического университета, давней мечты церковных иерархов. Его идея заключалась в создании федерации, которая объединила бы иезуитский центр Деусто с университетским колледжем августинцев в Эскориале. Однако в итоге эталоном конфессионального высшего образования стал Общий лицей Наварры (Estudio General de Navarra), основанный в 1952 году Эскрива де Балагером, возглавляемый Исмаэлем Санчесом Бельей и признанный Святым престолом университетом в 1960 году[595].

Спустя двадцать пять лет после подписания конкордата с муссолиниевской Италией, содержащегося в Латеранских соглашениях (1929), которые также включали финансовую конвенцию и договор о разрешении «римского вопроса», – и несколько менее проблемного Рейхсконкордата (1933) с нацистской Германией, Ватикан снова заключил сделку с дьяволом. После мировой войны и последующего Холокоста для Святого престола главным врагом оставалось «атеистическое варварство русского коммунизма», поскольку, «если бы пришлось выбирать между двумя крайностями, пришлось бы выбирать меньшее зло, то есть фашизм», как утверждал журнал La Civiltà cattolica в 1931 году и теперь ратифицировала Священная конгрегация Святой канцелярии, снова осудив коммунизм и запретив собрания между католиками и некатоликами. Накануне заключения соглашения с франкистской Испанией в марте 1953 года и устами ее просекретаря кардинала Альфредо Оттавиани остальным католическим странам рекомендовалось принять конституционную модель, воплощенную в Хартии испанцев[596]. Всего год спустя конкордат с Франко послужил ориентиром для достижения взаимопонимания с другим образцом христианства, доминиканским диктатором Рафаэлем Леонидасом Трухильо.

Ватикан поддался тем же соблазнам: социальная и символическая реституция, контроль над образованием, экономическая компенсация имущественных потерь, понесенных за либеральный период и войну, – которые предлагал ему в свое время Муссолини[597]. Только в одном он, казалось, усвоил урок. В отличие от помпезной Латеранской базилики, где были заключены носящие ее имя договоры, на этот раз франкистским властям было дано указание проявлять максимальную осмотрительность, как если бы речь шла о секретном соглашении. Логично, что это вызвало возмущение также завзятого католика, но тем не менее министра и лица диктатуры Альберто Мартина-Артахо, который в невольном проявлении мелочности в том числе потребовал:

«Крещение должно быть публичным, а не тайным, потому что речь идет не о каком-то уродце… и не о безотцовщине… И вообще, что за оскорбительное недоверие к нам! […] Но разве вы еще не поняли, что мы больше не нужны?»[598]

Хотя в конце концов государственный просекретарь Доменико Тардини и Альберто Мартин-Артахо сдержанно подписали конкордат в испанском посольстве, не было недостатка в публичных проявлениях уважения и благодарности диктатору. Если Пий XI заявлял, что Муссолини был послан Провидением: «нам тоже нужен был такой человек, найденный самим Провидением», – то Пий XII также не остался в стороне и по просьбе Кастиэльи наградил Франко высшей наградой Ватикана, Верховным орденом Христа. Испанская церковь тоже присоединилась к этим признаниям. Помимо ежедневного вознесения молитв за главу государства, как это предусматривалось буквой конкордата, в мае 1954 года она наградила его новым званием, на этот раз почетной докторской степенью по каноническому праву Папского университета Саламанки.

Все дороги ведут в Вашингтон

Хотя вечное спасение было обеспечено конкордатом с Ватиканом, спасение временное и земное гарантировало только достижение соглашения с Соединенными Штатами. Поскольку отношения с пероновской Аргентиной с 1949 года резко прекратились из-за серьезного ухудшения ее экономического положения и, таким образом, подрыва амбиций в качестве великой державы[599], франкистский режим нуждался в другом старшем брате, к которому можно было бы обратиться за кредитом и защитой. И единственным жизнеспособным вариантом был Вашингтон.

Как уже отмечалось выше, идея углубления двусторонних отношений не вызывала энтузиазма ни в Белом доме, где Трумэн возобновил полномочия после своей победы на выборах 1948 года, ни в Государственном департаменте. Последнему традиционно принадлежало руководство внешней политикой, которая должна была быть двухпартийной и предполагала руководствоваться интересами страны в среднесрочной и долгосрочной перспективе, что в принципе исключало возможность сближения с испанской диктатурой. Примерно так же выглядела позиция Дина Ачесона, избрание которого новым государственным секретарем вызвало серьезное беспокойство в Мадриде, которое едва ли рассеялось, когда Лекерика посоветовал приветствовать его назначение с «выжидательным спокойствием»[600]. Не в последнюю очередь потому, что, отдавая должное его славе одного из «мудрецов», ответственных за дешифровку международной политики для сменявших друг друга президентов[601], Ачесон не замедлил публично продемонстрировать, в какой степени он осознает типичный франкистский цинизм:

«Если кто-то считает, что Франко станет верным и надежным союзником, ему нужно всего лишь как следует изучить события последней войны. Никто никогда не заходил так далеко, заявляя о своей вечной верности двум людям, как Франко в отношении Гитлера и Муссолини […] и при этом все, что [Франко] делал для кого-либо из них двоих во время войны, было вырвано силой, и все, что он делал для нас, было вырвано силой, и никакие проблемы он никогда не рассматривал иначе, нежели с точки зрения своих собственных интересов… занимаясь любовью с этим парнем, вы не добьетесь от него большего, чем получил Гитлер»[602].

Эти слова Ачесон произнес в январе 1950 года по случаю одного из заседаний влиятельного Сенатского комитета по иностранным делам (Comité de Relaciones Exteriores del Senado, USFRC), посвященного обзору ситуации в мире, и в рамках которого его прямо спросили о ценности Испании как союзника. По сути, не было недостатка и в тех, кто критиковал стратегию изоляции режима и делал ставку на ее полную отмену, с тем чтобы Испания была полностью интегрирована в американскую оборонную систему.