Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

динамичных городских центрах постепенно формировались элементы, позволяющие воссоздать имитацию культурной жизни. Мало того что в Барселоне вручалась премия Надаля, чьим неожиданным победителем стала сама Лафорет, с тех пор поглощенная непростыми попытками сочетать литературную карьеру с преобладающей моделью идеальной семьи, но к издательству «Дестино» добавилось в 1949 году издательство «Планета», которое вскоре создаст свою собственную литературную награду. Между тем мир искусства уже годом ранее отказался от имперского апломба благодаря основанию журнала Dau al set, среди инициаторов создания которого были Жоан Бросса и Антони Тапиес.

Это возрождение языка авангардного искусства, отношения которого с лицами, ответственными за диктатуру, должны были характеризоваться напряженной двусмысленностью, и попытки воссоединиться с европейскими течениями, имели место и в других городах, чья буржуазия извлекала выгоду из терпимости, приобретенной благодаря их приверженности делу националистов. Мы имеем в виду инициативу, реализуемую в Сарагосе группой «Портико» или в Сантандере Школой Альтамиры, создание которой в 1949 году было поддержано критиком ABC Хосе Камоном Аснаром из Международного университета Менендеса Пелайо, еще одной институции, преобразованной в очередную витрину франкистской культуры для ее нормализации в глазах зарубежных консервативных академических кругов. А в Леоне был выпущен первый поэтический журнал Espadaña, с которым, помимо многих других, сотрудничали Хосе Йерро, Блас де Отеро, Мигель Лабордета и Габриэль Селайя, отказавшийся от напыщенной риторики, чтобы снова заняться повседневным опытом.

А в Мадрид, где диктатура желала продемонстрировать автаркическую силу, продлив ось, ведущую от Гран-Виа к улице Принцесса, – после завершения строительства здания «Лопе де Вега» братья Отаменди в 1948 году приступили к строительству культового здания «Испания», – в 1947 году вернулся Леон Санчес-Куэста, великий книготорговец блестящего литературного поколения двадцатилетней давности. Несмотря на невозможность рассчитывать на клиентуру Студенческого общежития, закрытого и занятого CSIC, он решил вновь открыть свой Международный книжный магазин, на этот раз не на Калье-Майор, а на гораздо более соответствующей духу этих лет своим названием улице Десенганьо (исп., разочарование). С ним он претерпел весь круг хождений по мукам, который отмечал коммерческую деятельность в стране: продажи были на 60 % ниже довоенного уровня; бюрократия для получения импортных лицензий и иностранной валюты IEME была изнурительной; а перебои с электроснабжением вынуждали владельцев и клиентов то и дело проделывать по лестнице подъем на один из пяти этажей[531]. Кто знает, не это ли вдохновило Антонио Буэро Вальехо написать в 1949 году соответствующую моменту театральную пьесу «История одной лестницы». После того как он был приговорен к смертной казни и прошел, в частности, через тюрьму Конде-де-Торено, где в то время пребывал Мигель Эрнандес, успех Буэро Вальехо не переставал быть признаком выживания некоторых важнейших элементов культурного мира, существовавшего до диктатуры.

Ситуация в других городах и регионах, особенно в южной и юго-западной части полуострова, не отражала никаких признаков социальных послаблений и экономического улучшения. В том же 1949 году Гэмел Вулси и Джеральд Бренан вернулись из Малаги, и последний оставил свои впечатления в виде книги заметок «Лицо Испании», в которой утверждал, что «был потрясен такой ужасающей нищетой»[532]. Действительно, практически все показатели крайней бедности, начиная с уровня потребления калорий и данных о детской смертности и заканчивая количеством трущоб, по-прежнему значительно превышали данные по ближайшим странам. Это сравнение оказалось еще более удручающим, если учесть, что Франция и особенно послевоенная Британия вопреки обычным предположениям тоже не купались в изобилии, а большинство потребительских товаров было строго нормировано до начала пятидесятых годов[533]. Эти недостатки признавались в самой внутренней документации режима. Так, в Плане социально-экономического управления, разработанном в Бадахосе в 1948 году, отмечалось, что «трудно представить себе большее сужение горизонтов для сельских жителей этой провинции», что затрагивало примерно 75 % работающего населения[534].

В 1949 году в Кордове проживал психиатр Карлос Кастилья дель Пино, занявший пост главы Провинциальной службы психической гигиены и наркозависимости, хотя это помпезное название не освобождало его от необходимости содержать свой частный кабинет, служивший дополнением к нищенской официальной зарплате, как обычно поступали большинство практикующих врачей в те годы[535]. Плодом этого опыта, а также сетованиями на лишения и злоупотребления в области общественного здравоохранения стало одно из лучших описаний повседневной жизни столицы провинции во времена франкизма, которое оставил нам Кастилья дель Пино. Жизнь, отмеченная присутствием ряда «действующих, но неписаных норм», с «максимально кодифицированными […] социальными пространствами», что привело к образованию стратифицированного города, разделенного на «редуты, каждый из которых располагает относительной автономией по отношению к другим», и в котором имущие и неимущие не смешивались даже во время досуга, поскольку последние редко посещали исторический центр. Как метко предположил психиатр, эта динамика в итоге привела к тому, что привилегированные социальные слои стали рассматривать город как исключительно их собственность, принадлежащую им по праву, – штрих, который вполне мог быть применен в национальном масштабе:

«Это заставляло жителей центра – Дунии – думать, что Кордова принадлежит „только им“. Они считали, что они и есть Кордова; более того, единственно настоящая Кордова. В общем, эта „настоящая Кордова“ состояла из нескольких сотен человек, из нескольких десятков семей, безусловно, наиболее заметных в экономическом и социальном плане»[536].

В этой ситуации было бы излишне говорить о пассивности или вынужденном консенсусе. Многочисленные местные и провинциальные исследования напоминали об интенсивности протестов в связи с коррупцией партийных бюрократов и некомпетентностью администрации, а также недостаточностью и низким качеством снабжения, имея в виду, в частности, выдаваемый по карточкам Pa negre[537] (исп., черный хлеб), который Эмили Тейшидор запомнил из времен своего детства и который в Малаге в 1947 году был «очень дефицитным», а в 1949 году о нем говорилось, что он «хуже, чем когда-либо»[538]. Некоторые ограничения в конце 1940-х годов даже усугубились – например, были введены запреты на поездки на два и даже три дня в неделю из-за нехватки бензина в связи с ограничениями поставок из США в результате его использования для ослабления блокады Берлина (1948–1949) и пополнения стратегического резерва перед угрозой новой войны. Что не мешало при этом победителям постоянно «нагло хвастаться» своими служебными автомобилями. Реакция «низших классов» заключалась в отождествлении сопротивления с выживанием, что приводило к увеличению числа «преступлений, связанных с добычей средств к существованию», и «преступлений против собственности» – неслучайно тщательно классифицированных в новом Уголовном кодексе 1944 года, который жестоко наказывал выявленных рецидивистов, – к мелким спекуляциям, в которых очень важную роль играли женщины, особенно в сельской местности, а также к стремлению поддержать адекватные политические культуры[539].

В значительной степени это были вспышки возмущения, в которых было много «моральной экономики бедноты», если использовать классический термин, придуманный Э. П. Томпсоном, и чьи масштабы ограничивались небольшими географическими пределами, как кварталы – мастерски изображенными Пако Рокой в фильме «Возвращение