Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

и с новым внутренним расколом среди своих же сторонников. Вполне предсказуемо, что часть подписантов уже далекого «официального послания» была бы удовлетворена возвращением монархической формы правления, ставшей идеальным предлогом, чтобы не искать проблем с режимом и иметь возможность сохранять и дальше свои привилегии. Политически загнанный в угол, Хуан де Бурбон обнародовал несколько дней спустя, 7 апреля, так называемый Эшторильский манифест, в котором отверг маневр франкистов, подтвердил законность «наследственной монархии» и выразил свое «величайшее желание быть королем всех испанцев, которые захотят добросовестно соблюдать верховенство закона». Однако эти демократические намерения были заявлены слишком поздно, к тому же, как выяснилось спустя несколько месяцев, источали безошибочный аромат оппортунизма[507].

Между тем после утверждения кортесами 7 июня, дата особого франкистского Брюмера была назначена на 6 июля – 18 мессидора по революционно-республиканскому календарю – 1947 года. Имея на руках все карты, начиная с информации о стартовой ситуации, контроле за списком избирателей и избирательной кампанией и заканчивая подсчетом голосов и подтверждением результатов голосования, диктатура едва ли подвергалась риску столкнуться с неблагоприятным исходом. В общем, режим хотел не просто победы, а «римского триумфа» для своего конкретного цезаря, поэтому каждый этап этого события был тщательно подготовлен.

С тех пор как почти год назад начала формироваться возможность проведения референдума, провинциальные отделения Движения изучали настроения на улице. Так, в мае 1946 года было начато «совещание по поводу предстоящего референдума», которое заключалось в создании «активными товарищами, разбирающимися в избирательных вопросах», «истинного избирательного досье», которое определяло бы степень поддержки на провинциальном, региональном и местном уровнях. На основании полученных данных, в которых настроение населения было классифицировано по цвету – синему и красному, неопределившиеся указывались серым, – был сделан вывод, что положительное голосование в гипотетическом опросе может составить чуть более 60 %. Результат, который не следует автоматически экстраполировать на восторженное принятие режима, поскольку в нем также играла роль изрядная доля смирения, отсутствие четкой альтернативы и, как признавалось в различных отчетах, «простого эгоизма» мелких землевладельцев, «довольных миром и спокойствием, которые обеспечивает ему этот режим, несмотря на то что […] экономика страдает». Кроме того, более низкий уровень поддержки продемонстрировали некоторые территории, такие как Алава, Наварра, Теруэль, Севилья, Малага, Лерида и особенно Бискайя и Гипускоа, провинции с карлистскими и регионалистскими традициями, рабочим населением и красными изгнанниками, баскской и каталонской националистической идентичностью или комбинацией всего вышеперечисленного. В любом случае такова была информация, которая предоставляла властям первый сигнал о состоянии общественного мнения, над которым предстояло работать[508]. К тому же она снова исходила из единственной партии, которую можно было бы отодвинуть на второй план, но это ни в коем случае не было маргинализацией, поскольку это продемонстрировало, что ее территориальное присутствие имеет решающее значение для выполнения определенных политических функций.

Кроме того, активная роль в референдуме не ставила перед фалангизмом никаких проблем с политической культурой. Неудивительно, что и фашизм, и нацизм использовали плебисцит для своей консолидации у власти – Муссолини в 1929 и 1934-м, Гитлер в 1933 и 1934 годах – и территориальной экспансии – воссоединение Саара в 1935-м, аншлюс в 1938 году[509]. В соответствии с их эталонными моделями единственное, что могло помешать фалангистам в этих избирательных процессах, была бы невозможность их контролировать. Что же касается собственно содержания референдума, то, учитывая теоретический республиканизм фалангизма, было достигнуто не только то, что будущая монархия должна была принести присягу принципам Движения, но и то, что включение возможного регентства, осуществляемого личностью «престижной и способной», представляло собой соломинку, за которую голубые боевики и интеллектуалы могли ухватиться в течение следующих двух десятилетий.

Исходя из этих предварительных данных, франкистская политическая и административная машина сориентировала свои дальнейшие шаги. Во-первых, это была чистка списка избирателей, из которого были исключены все лица, приговоренные к утрате своих гражданских прав от имени LRP, что позволило подавить несколько сотен тысяч потенциальных противников принятия закона. Во-вторых, гарантирование массового участия, для чего были объединены классические меры эпохи вождизма, такие как регулирование голосования временно находящихся на территории страны – людей, перемещенных из своей обычной провинции, которые как по волшебству попадали в наиболее неблагоприятные районы – с другими, напрямую связанными с послевоенным контекстом. В этой связи стоит отметить вопрос о предоставлении личных данных. Несмотря на то что создание национального удостоверения личности (DNI) уже было одобрено (21 марта 1944 г. сам Франко стал держателем DNI № 1), его использование не было нормализовано вплоть до 1960-х годов[510], вместо него указывалось, что «может потребоваться […] белая продовольственная карточка, чьи данные будут указаны при голосовании». Несомненно, в те по-прежнему голодные годы калории, которые гарантировала карточка нормирования с печатью, стали самым мощным инструментом предвыборной мобилизации.

Наряду с мерами запугивания режим повторил стратегию националистического дискурса и чувства единодушия, которые принесли ему такие хорошие результаты в декабре 1946 года, особенно благодаря пропагандистской кампании, сделавшей «да» повсеместным в эфире и в общественном пространстве. Помимо прочего, это свидетельствует о том, что режим начал осознавать политическую ценность опроса общественного мнения, поскольку в ряде его действий и сообщений, четко разделенных по признаку целевой аудитории, использовалась информация, собранная провинциальными штабами Движения. Так, находящийся в изгнании PNV с горечью отмечал, что баскский язык начал использоваться в листовках, рекламных щитах и радиосообщениях в поддержку референдума. В мае 1947 года в епископство Малаги был направлен Анхель Эррера Орья, исторический представитель социального католицизма и ACNP. Даже сам Франко включил «эгоистичный ген» в свою речь, отметив, что голосование за Закон о преемственности служит не только «интересам нации, но и интересам каждого». Ставший центром кампании, Франко тем не менее оставлял за собой основную часть своего послания, чтобы опровергнуть аргументы как республиканцев в изгнании, так и резолюций Организации Объединенных Наций:

«Еще одна лицемерная ложь, распространяемая коммунистами, красными, масонами и их агентами, заключается в том, что испанский режим был создан благодаря военной помощи Германии и Италии и что он рассыплется от самого факта существования основных законов, которые были свободно изучены, приняты и одобрены народом. Абсурдные происки наших врагов, которые тем не менее производят впечатление на не знающих Испании иностранных простаков, что последнее голосование, проведенное в Испании в период печально известного Народного фронта, было на руку красным преступникам, погрязшим в пороке и злодеяниях и желающим заморозить развитие страны на десятилетие, будут полностью разбиты законом и референдумом»[511].

Католическая церковь также осталась верной диктатору. Через десять лет после «Коллективного письма Испанского епископата епископам мира» (1 июля 1937), призванного склонить чашу весов мирового католического общественного мнения на сторону Франко, было решено повторить этот ход. Будучи примасом архиепископа, Энрике Пла-и-Дениэль обнародовал 13 июня 1947 года – неслучайно