Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

бесчисленное количество нарушений, что не помешало подтверждению победы монархии. Реставрация, признанная большинством голосов, так что подтасовок результатов выборов не потребовалось, соответствовала англосаксонским геостратегическим интересам, но сыграла ключевую роль в обострении гражданской войны до 1949 года. Наконец, в Бельгии так называемый королевский вопрос держал страну в напряжении с мая 1945 по март 1950 года, когда был проведен совещательный референдум по вопросу о владении короной, который оказался благоприятным для преемственности короля Леопольда III, что не помешало ему годом позже, в 1945-м, отречься от престола в пользу своего сына Бодуэна[498].

Тем временем на юго-востоке Европы сводились аналогичные счеты. В одних случаях это происходило без особых церемоний, как, например, в Югославии и Румынии, где на ассамблеях в ноябре 1945 года был свергнут Петр II, а в декабре 1947 года – упомянутый Михай I. В других – также путем референдума, подобного проведенному 8 сентября 1946 года в Болгарии, который показал крайне подозрительные 95 % голосов против короля Симеона II. Свергнутый монарх, которому тогда было всего девять лет, сначала отправился в изгнание в Александрию вместе с Виктором Эммануилом III, но благодаря усилиям уже упомянутого Карлоса де Миранды, бывшего генерала-агента националистического правительства в Болгарии, получил убежище во франкистской Испании[499].

Нет сомнений, что диктатор и его соратники внимательно следили за всеми этими пертурбациями. В перекрестной переписке с Хуаном де Бурбоном в начале 1944 года Франко упоминал о положении некоторых из этих монархов, чтобы попытаться отговорить претендента от публичного разрыва с режимом:

«Не обращайте внимания на возможные намеки из-за границы; обещания Польше, королю Югославии Петру, королю Греции, Виктору Эммануилу, Жиро и многим другим не соответствовали действительности».

В условиях, когда диктатура оборонялась, а угроза интервенции все еще существовала, это звучало скорее как просьба, нежели как уверенность. Однако три года спустя, воодушевленные событиями и ветром холодной войны, дувшим в их пользу, франкистские лидеры не замедлили воспользоваться представившейся возможностью решить несколько проблем одним махом.

Гипотеза о проведении некой формы общенационального плебисцита по вопросу о политическом будущем страны высказывалась в различных кругах. И республиканское правительство в изгнании, и сам Хуан де Бурбон в какой-то момент публично рассматривали его, но в основном как подтверждение своего предварительного восстановления во власти, одни во имя демократической законности, а другие в силу своего монархического происхождения. Кроме того, изнутри режима и под давлением, направленным на то, чтобы вынудить Франко уйти в отставку, несколько раз предлагался вариант организации консультаций по его преемственности и демонстрации степени народной поддержки. Реакцией на это стала разработка Закона о национальном референдуме от октября 1945 года. Годом позже в одном из своих уже ставших привычными меморандумов Карреро Бланко – лидер, наиболее поддерживающий эту формулу легитимации, – снова настаивал на этой возможности в русле благоприятного течения, созданного количеством народа, собравшегося на Пласа-де-Ориенте. Кроме того, требование о проведении свободных выборов содержалось в резолюциях как великих держав, так и Генеральной Ассамблеи ООН[500].

Международные события открывали двери для объединения всех этих вопросов – политической формы государства, а также преемственности Франко и его предполагаемой «демократической» легитимации – в единую консультацию, построенную как хартия потребностей диктатора по гибридной формуле. Согласно ей, режим черпал вдохновение не в случае с Италией, а скорее в контролируемых процессах на Востоке и в достижении согласия Великобритании и США, аналогичного тому, которое было предоставлено греческому антикоммунизму[501]. Подход был явно оппортунистическим, интеллектуально незрелым и политически неуклюжим, но достаточно эффективным. Когда поступала критика со стороны партий и делегатов-коммунистов, могли ли они утверждать, что не вели себя так же дерзко? Когда было справедливо отмечено, что подобные консультации никоим образом не заменяют свободных выборов, разве обещанные выборы в Польше, чей представитель в ООН был так вовлечен в «испанский вопрос», не были заменены так называемым народным референдумом, проведенным 30 июня 1946 года? Разве этот референдум не включал в себя также три вопроса различного политического характера?[502]

Так или иначе, вскоре завершилась разработка Закона о наследовании поста главы государства, который был подготовлен в конце марта 1947 года. Проведя практически десять лет во временном статусе, режим в пятнадцати статьях изложил целый ряд ключевых элементов, необходимых для его институционализации. В них провозглашалось возвращение монархической системы: «Испания как политическая единица является католическим, социальным и конституционным государством, которое в соответствии со своей традицией объявляет себя (sic) Королевством». Но делалось это рукой самопровозглашенного пожизненного регента: «Главой государства является Каудильо Испании и крестового похода, Генералиссимус армии дон Франсиско Франко Баамонде», который оставлял за собой право «в любое время […] предложить кортесам лицо, которое, по его мнению, должно быть призвано в свое время сменить его в качестве короля или регента». В рамках его осуществления кандидат на указанную должность мог быть отозван даже после принятия кортесами и должен был «обладать необходимыми качествами», из которых были указаны только пол и возраст, в дополнение к «присяге Основным законам, а также верности принципам, лежащим в основе Национального движения»[503].

Для оказания помощи главе государства, а также обеспечения процесса наследования в случае его смерти без соответствующих назначений закон также учредил два новых коллегиальных органа: Совет Королевства и ответственный за переходный период между главами государства Регентский совет (статьи 3 и 4). Состав каждого из них, особенно первого, представлял собой идеальный справочник силового блока диктатуры, в котором, казалось, становилось все труднее найти хоть какую-то трещину[504]. В этом смысле, по сути, поправки, представленные в кортесы, предоставили Франко существенное изменение первоначального проекта, который предусматривал включение в Регентский совет наряду с председателем кортесов и самым высокопоставленным и старшим генерал-лейтенантом «примаса Испании или самого старшего архиепископа», заменив его на «высшего прелата в Совете Королевства», что требовало предварительного назначения в качестве прокурадора. Возмущенная поведением таких фигур, как кардинал Педро Сегура – «крест, который послал мне Бог», по словам самого Франко, – элита режима предвидела, что Ватикан однажды может отказаться от своих симпатий к диктатуре, назначит более боеспособного примаса и столь авторитетная фигура окажется вне их контроля[505].

Всего за несколько часов до того, как содержание проекта было обнародовано – благодаря его прочтению в RNE[506] под руководством Матиаса Пратса, голоса режима, – Карреро Бланко лично встретился в Эшториле с Хуаном де Бурбоном, чтобы представить ему новый закон. Претендент, который после отставки Хосе Хираля в январе того же года, следуя рекомендациям, указанным ему британской дипломатией, позволил завершить переговоры с оппозицией, чтобы предстать единым фронтом перед упершимся диктатором, вскоре убедился в том, что Франко снова просчитал его действия. Он столкнулся не только со свершившимся фактом установления «выборной монархии», что для него уже само по себе было неприемлемо, но