Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

партия не вернет себе свое место в кабинете до 1951 года, ее исчезновение изначально было минимальным требованием со стороны союзников и максимальным со стороны Мартина-Артахо, по сути же ей не только удалось выжить, но изоляция окончательно закрепила ее единство с фигурой диктатора. Во-вторых, и вновь при активном участии партии, в том же ноябре состоялись отложенные с 1945 года и неизменно вызывавшие опасения муниципальные выборы[525]. Фактически за этот отрезок времени в результате референдума о плебисците 1947 года местные и провинциальные иерархи научились ценить выгоды, которые могли предоставить диктатуре полностью контролируемые корпоративные выборы. В их число входило создание сетей по интересам, организационное обучение и, прежде всего, выявление потенциально проблемных личностей, пытавшихся продвигать кандидатуры, отличные от официальных. Надо заметить, что при достижении определенного порога риска того, что они добьются хороших результатов, всегда оставалась возможность аннулировать голосование – в случае Теруэля, обетованной земли изгнанников, где выборы не проводились до 1957 года, – или напомнить им, как это делал гражданский губернатор Барселоны Эдуардо Баэса Алегрия, что «если это понадобится, я выиграю выборы дубинками и выстрелами»[526].

Откровенно говоря, сложно утверждать, что фалангисты никогда не прибегали к крайностям. В октябре 1945 года Мария де Миранда, главный специалист по физическому воспитанию в SF, осталась безнаказанной после того, как публично назвала губернатора Севильи Фернандо де Кока «трусом» за то, что он выполнил инструкции и уклонился от приветствия с поднятой рукой на церемонии награждения. Логичным следствием этого является тот факт, что в пылу политической переоценки интеллектуалы-фалангисты также перестали заботиться о том, чтобы оставлять письменные следы своей интеллектуальной деятельности. Так, Антонио Товар обрушился с критикой на Нюрнбергский процесс и объяснил «ужасы концентрационных лагерей» тем, что нацисты «потеряли самообладание»[527]. Возвращаясь вновь к поискам культурной гегемонии и следуя курсу, отточенному в Эскориале, они рассчитывали «ассимилировать» с националистическим нарративом целый ряд авторов, принадлежащих к политическим культурам, которые они считали инакомыслящими. Этой задаче отвечала публикация работы Педро Лаина Энтральго «Испания как проблема» (1949), на которую с энтузиазмом откликнулся Рафаэль Кальво Серер, профессор историософии Центрального университета Мадрида. В своей работе «Испания без проблем» (1949) этот член «Опус Деи» противопоставил национал-католическое видение, восторжествовавшее в конце концов в гражданской войне, но особенно в свете итогов мировой войны, предложениям найти в идеологии фалангистов превосходящий синтез различий внутри национального сообщества[528].

В любом случае это был жанр размышлений, очень популярный в различных европейских историографиях, вызванный кризисом идентичности, в который был погружен континент, пытавшийся интеллектуально перевооружиться с проведением Гаагского конгресса в мае 1948 года. На эту знаменательную встречу, инициированную Международным европейским движением (Movimiento Europeo Internacional, MEI) и заложившую основу для декларации Шумана и основания Совета Европы (1949) и Европейского сообщества угля и стали, не был приглашен ни один представитель франкистской Испании, в то время как его комиссию по культуре возглавлял Сальвадор де Мадариага. По-прежнему пользовавшееся определенным престижем, республиканское изгнание продолжало считаться истинным воплощением испанской культуры, о чем свидетельствует международный перечень видных имен, где, в частности, фигурируют Мариа Самбрано, Блас Кабрера, Маруха Мальо, Франсиско Айала, Эрнестина де Шампурсин, Пау Казальс, Хосе Медина Эчаварриа и Пере Бош-Гимпер. Даже во время разговора о том, что означает «быть из Испании», дебаты между Лаином и Кальво Серером бледнели перед резонансом, достигнутым дискуссией пребывавших за пределами своей страны историков Америко Кастро и Клаудио Санчеса-Альборноса.

Кстати, летом 1948 года к последнему присоединился в Аргентине его сын Николас Санчес-Альборнос, который не без приключений бежал из Испании вместе с писателем Мануэлем Ламаной. Будучи студентами французского лицея в Мадриде, оба были арестованы после попытки возродить республиканскую Федерацию испанских университетов (Federación Universitaria Española, FUE) и нанести антифашистские надписи на фасад Факультета философии и литературы Центрального университета в Мадриде. Следуя своей превентивной и гибкой логике, диктатура хотела превратить их случай в очередное предупреждение всем сочувствующим Сопротивлению: после упрощенного процесса, открытого для общественности, игнорируя дипломатические протесты французов и следуя указанию Энрике Эймара Фернандеса, в мае 1947 года их приговорили к нескольким годам каторжных работ в Долине Павших. К счастью для них, две отважные американки-активистки, проживающие в Париже, Барбара Пробст и Барбара Мейлер, при логистической поддержке Пако Бенета помогли им бежать из Куэльгамуроса и довезли до границы; впоследствии история этого побега была экранизирована Фернандо Коломо в фильме «Варварские годы» (1998)[529].

Но, несмотря на эти маленькие великие победы и сохранившийся культурный престиж, республиканское изгнание пребывало в упадке. После отставки Хосе Хираля в начале 1947 года и недолгого пребывания на посту председателя правительства социалиста Родольфо Льописа его место занял республиканец Альваро де Альборнос, но летом того же года КПИ вышла из состава исполнительной власти, чтобы сосредоточить свои усилия на поддержке СССР. Вскоре после этого ИСРП покинула институции Второй республики, чтобы присоединиться к стратегии Индалесио Прието, исторического деятеля партии и сторонника взаимопонимания с монархистами, которое позволило бы, согласно рекомендациям ООН, отстранить Франко от власти. Таким образом, после длительных переговоров с Хосе Марией Хиль Роблес социалисты и хуанисты достигли в конце августа 1948 года базового соглашения: амнистии, временного правительства широкого спектра полномочий и плебисцита о форме государства – известного как Пакт Сан-Хуан-де-Лус.

Однако к тому времени было уже слишком поздно. Выказывая очередное проявление дезориентации, всего в нескольких километрах по берегу, неподалеку от города Сан-Себастьян, Хуан де Бурбон бойкотировал своих собственных советников, согласившись тайно встретиться с Франко несколькими днями ранее, 25 августа. На борту яхты «Асор», предоставленной в распоряжение диктатора военно-морским флотом в качестве прогулочного судна, Франко и претендент договорились, что обучение принца Хуана Карлоса будет проходить в Испании. Это решение было окончательно утверждено в октябре 1948 года, а вместе с ним пришло молчаливое признание того, что без согласия диктатора нет никаких шансов восстановить монархию.

Десять лет спустя

Наступил 1949 год, после окончания гражданской войны прошло десять лет, и стало окончательно ясно, что Франко прочно обосновался во власти. Единственным горизонтом для широких слоев населения, включая представителей среднего класса, которые в свое время поддерживали мятежников, казалось смирение и разочарование. Это означало конец не только внешним авантюрам, но также и надеждам на любое возвращение демократии или реставрацию Бурбонов, по крайней мере в среднесрочной перспективе. Единственным проектом страны, который предлагал режим, было вечное воспроизведение застывшей фотографии на политическом и социальном уровнях. Абсолютная неподвижность, «Ничто», как назвала в 1944 году свой первый роман Кармен Лафорет, жертва экзистенциальной тоски, порожденной угнетающей средой, не имеющей публичных свобод, но сумевшей проникнуть в частную сферу и оказавшейся разрушительной для любой чувствительной души, чьи личные устремления не укладывались в рамки тогдашней рутины и косности[530].

Тем не менее в наиболее