Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

Автор этого простодушного послания умудрился не заметить, что мятежники повсюду трубили о связи иудаизма и большевизма, и невольно дал понять, что только недостаточное число евреев не давало им проводить более антисемитскую политику. Вопреки утверждениям де Армаса, что в новом государстве Франко не было антисемитизма, на плакатах фалангистов копировались злобные антиеврейские карикатуры, взятые из непристойного нацистского еженедельника Der Stürmer[59]. В ответ редакция The Jewish Chronicle указала на яростную антиеврейскую пропаганду в радиообращениях генерала Кейпо де Льяно и в прессе контролируемой мятежниками зоны. Газета интересовалась у Лауреано де Армаса, как такие непрекращающиеся заявления соотносятся с утверждением, что в Испании Франко нет антисемитизма. В ответе также упоминалось, что в СМИ мятежников выражается восхищение Der Stürmer[60].

Антисемитизм стал залогом союза между военными мятежниками и католической церковью. 28 сентября 1936 г. это было подчеркнуто в обращении кардинала Исидро Гомы, архиепископа Толедо и примаса всей Испании, к защитникам недавно избавленного от осады Алькасара. Он описывал войну как «столкновение цивилизации с варварством, Христа с адом» и обличал «ублюдочную душу сынов Москвы». По его словам, бедствия Испании начались с того дня, когда испанская кровь смешалась с кровью «евреев и масонов, которые отравляли душу нации абсурдными доктринами, татарскими и монгольскими сказками, превращенными в политическую и социальную систему в тайных обществах, контролируемых семитским Интернационалом»[61]. Три года спустя на другой церемонии в честь освобождения Алькасара сам Франко высказался в Толедо в похожих выражениях, заявив, что преступления «красных орд» были вдохновлены «безграничной жестокостью проклятой расы»[62].

Учитывая восхищение Франко трудами Тускетса, нет ничего удивительного в том, что, когда в сентябре 1936 г. каталонский пропагандист добрался до базы повстанцев в Бургосе, он был немедленно принят на службу. Это заложило основу для тесных отношений между Тускетсом и Франко во время гражданской войны[63]. Излишне говорить, что они разжигали предубеждения друг друга в отношении евреев и масонов. Тускетс также служил посредником между Франко и кардиналом Гомой. 10 мая 1937 г. Франко попросил Гому убедить Ватикан осудить басков за то, что они встали на сторону Республики. Он горько жаловался Гоме на то, что, по его словам, было проявлениями враждебности по отношению к восставшим военным со стороны международной католической прессы, особенно в Великобритании, Франции и Бельгии. Недостаточная поддержка со стороны высших церковных властей в некоторых странах также вызывала его осуждение. В своем сообщении в Рим об этой беседе Гома писал: «Генерал приписывал это явление традиционной недоброжелательности к Испании, страху перед диктатурами, влиянию иудаизма и масонства и особенно коррумпированности некоторых владельцев и редакторов газет, которые – это доказанный факт – принимали крупные суммы за ведение кампании ненависти»[64]. То, что этот вопрос оставался для Франко крайне болезненным, проявилось 25 июля 1937 г. во время церемонии подношения святому Иакову в соборе Сантьяго-де-Компостела. Речь Франко была зачитана генералом Фиделем Давилой. Он благодарил святого покровителя Испании за то, что тот указал стране путь к восстановлению традиционного единства, которое «было разрушено заговорами тайных революционных сил, скрывавшихся за атеистическим секуляризмом и иудействующим масонством»[65].

Среди сторонников идеи иудео-масонско-большевистского заговора, которым Франко уделял особое внимание, был и Хосе Мария Пеман. Как мы еще увидим, с октября 1936 г. Пеман возглавлял Комиссию по культуре и образованию, которая фактически выполняла функцию министерства образования в импровизированном правительстве, образованном в октябре 1936 г. Задачей Пемана было очистить учительскую корпорацию от евреев, масонов и коммунистов. Еще более ярым сторонником идеи заговора был заместитель Пемана, доктор Энрике Суньер Ордоньес. Когда в июле 1937 г. Пеман решил посвятить себя пропагандистским поездкам по стране, Франко назначил Суньера Ордоньеса его преемником на посту главы комиссии. Суньер выполнял свою миссию с таким рвением, что позже Франко доверил ему один из важнейших репрессивных органов, Национальный трибунал политической ответственности (Tribunal Nacional de Responsabilidades Políticas).

Суньер Ордоньес сделал себе имя как профессор педиатрии в Мадридском университете. Во время диктатуры Примо де Риверы он занимал высокий пост в Министерстве образования. Незадолго до установления Республики он нажил много врагов среди левых. Жесткая реакция Гражданской гвардии на студенческие демонстрации в поддержку амнистии политзаключенных 25 марта 1931 г. привела к гибели одного студента и одного гвардейца, а также к тяжелым ранениям 16 человек. Возмущенный Суньер дал выход тому, что он назвал своей «святой яростью», в язвительной статье, опубликованной в El Debate 27 марта. Статья называлась «Революционный уход за детьми» (La Puericultura de la Revolución), и в ней утверждалось, что пули, попавшие в окна детского отделения университетской больницы, были выпущены из оружия студентов. Это вызвало бурную реакцию в академическом сообществе медицинского факультета, и Суньер был отстранен от должности. Его ненависть к Республике заставила его стать активным членом группы «Испанского действия»[66].

Вскоре после того, как в 1937 г. он стал заместителем Пемана, Суньер опубликовал статью с осуждением учителей и интеллектуалов, которых он считал ответственными за кровопролитие во время войны. Его объяснение сводилось к тому, что генерал Мигель Примо де Ривера был слишком терпим к оппозиции:

Одной из его самых серьезных ошибок было, на мой взгляд, то, что, когда представилась возможность, он не отреагировал «диктаторскими» методами, при которых оправданные репрессии применялись бы в необходимых масштабах. Несмотря на систему штрафов, увольнений и тому подобного, благородное сердце Примо де Риверы оказалось слишком слабым, чтобы пролить кровь. Все, что нужно было тогда для того, чтобы люди ощутили верховенство закона и священное уважение к власти, – это столько смертей, сколько сейчас случается за один день. Если бы зачинщикам вынесли несколько десятков смертных приговоров, а прочие были бы депортированы, большинство маньяков, агитаторов и революционных трусов, ответственных за наши нынешние несчастья, заткнулись бы раз и навсегда[67].

Суньер различал два типа крови. Со стороны республиканцев имелась кровь «преднамеренных преступников, исполнителей кровавых жертвоприношений, от которых мы все страдаем, подлых скотов с худшими, чем у диких зверей, инстинктами». Со стороны военных мятежников кровь текла «из груди благородных испанских солдат и ополченцев, благородной молодежи, полной самоотверженности и героизма столь огромного, что их раны возвышают их до полубогов из греческих мифов». Затем, в оправдание того, что он и Пеман делали в Комиссии по культуре, Суньер задавался вопросом:

И все эти ужасающие жертвы должны остаться без справедливого наказания? Наш дух восстает против возможной безнаказанности для безжалостных людей, которые стали причиной нашей трагедии. Просто невозможно, чтобы Провидение и человек не наказали столько убийств, изнасилований и жестокостей, столько грабежей, столько актов уничтожения художественных ценностей и средств производства. Необходимо поклясться