На краю - Александр Капков

Ты вот что, Леонид, позвони-ка в район. Пусть они пока не активничают. Никаких ярлыков и аутодафе́8[8]. Этого не нужно. Пусть говорят, что Изломин проходит по важному делу как свидетель. И арест его – превентивная, а главное - временная мера.

– Я и так им приказал сидеть тихо, без кликушества. Но проконтролирую. Не беспокойся. Будет там тишина. Ты мне лучше скажи: отчего такой кипеш поднялся? Я этого Столярова плохо знаю.

– И я не лучше. Это же Иностранный отдел. Элита, мать их задери. Он при Дзержинском начинал. Служил под началом Артузова9[9].

– Сейчас это не слишком хорошая рекомендация, – усмехнулся Решетилов.

– Так и есть. Столяров был в командировке за границей все эти годы. Давал результаты. Но обнаглел настолько, что стал поучать оттуда, как надо работать. Фриновский на него взъелся и приказал вернуться. Тот – бежать. Ну и завертелось дело.

– Ромбик тебе оно не принесёт?

Решетилов щелкнул пальцем по петлице.

– Хорошо бы, – мечтательно закатил глаза Торкин.

Он был уверен, что в свои сорок семь лет давно пересидел как звание, так и должность.

Василий Аверьянович Торкин прошёл славный путь от рядового уполномоченного до старшего следователя без взлетов и падений. У него было самое что ни на есть правильное происхождение: потомственный рабочий. Это позволило Василию закончить рабфак и юридический институт. Мало кто в управлении знал, что начинал свою трудовую деятельность Торкин адвокатом. Но пробыл им он недолго. На толкового парня обратило внимание партийное руководство. И по разнарядке Торкин был направлен на работу в ОГПУ. От прежнего рода занятий он сохранил лишь иезуитскую вежливость при допросах и пристрастие к театру, проявившееся у него в молодые годы. Сказать, что Торкин был службист, это ничего не сказать. Он работал виртуозно, с огоньком. Не было случая, чтобы Василий Аверьянович не расколол подследственного и не заставил его признаться в совершенном злодеянии.

И не надо все валить на применение особых методов. Они для Торкина были лишь подспорьем. Но основным оружием оставались логика и умение убеждать в том, что его клиенту гораздо лучше признаться, чем упорствовать в заблуждении о своей якобы невиновности. Когда пришла пора больших процессов, он стал просто незаменимым. Кто еще мог так ловко и гладко приготовить подследственному речь, в которой тот неоспоримо обличал самого себя и других? Правда, он вёл дела далеко не самых высоких по положению врагов народа. Но без показаний их адъютантов, секретарей и помощников тоже ведь не обойтись. Причем все «чистки» в их ведомстве обходили Торкина по какой-то неясной причине стороной. Смущало лишь то, что и в званиях он рос медленно, порой даже излишне. При всей бескорыстной любви к работе Торкин все же старался сделать себе карьеру.

Личная жизнь Василия Аверьяновича была гораздо более бурной, чем служебная. Театрал и завсегдатай ресторанов, он постоянно льнул к женскому полу, время от времени меняя объекты своей страсти. Как сотрудник столь грозного ведомства, тем более речистый и недурной собой, он редко встречал сопротивление и нарывался на отказ. Зато как советский человек, Торкин каждой своей пассии предлагал руку и сердце. Его совсем не смущало, что женщина могла быть уже замужем. Не мытьем, так катаньем Торкин добивался своего. Когда же любовь угасала, и на горизонте возникал новый предмет вожделения, Василий Аверьянович уходил от прежней супруги и разводился с ней. Для полноты картины следует отметить, что жилье, а обычно это была комната в коммунальной квартире, Торкин оставлял брошенным женам вместе с нажитыми детьми. А себе получал новую жилплощадь и новую жену, с каковой и жил некоторое весьма непродолжительное время душа в душу.

В общем, старший следователь был женат четыре раза и сейчас временно находился в разведенном состоянии. Стоит также сказать, что на пороге уже маячил его пятый брак. Актриса одного из московских театров, красавица и умница, должна была в скором времени развестись, дабы Торкин смог законно заключить её в свои трепетные и жаркие объятия. Решетилов знал про все эти дела и частенько подначивал приятеля, предлагая к его услугам прикормленный контингент, состоящий из актрис и представительниц других творческих профессий. Торкин пока не поддавался, но вовсе не по причине моральной устойчивости. В областном центре у него была давняя знакомая, которую он и пользовал со дня приезда.

Сегодня Решетилов снова заговорил о посещении театра, убеждая Торкина, что тот получит истинное удовольствие от представления.

– Ты думаешь, если мы далеко от столицы, так у нас и талантов не сыскать? Провинция, да? Ошибаешься! Такие есть резвуньи. Играют любо-дорого. По первому классу.

– Скажешь, МХАТ у тебя тут, – отмахивался московский гость.

– Может, и не МХАТ, а посмотреть стоит. Это я тебе говорю! Соглашайся. Я за тобой заеду в гостиницу. Часиков в шесть. Идет?

Торкин потёр лицо ладонью. Подумал.

– Учти, я не один.

– Да хоть с эскадроном! - хохотнул Решетилов.

– Ну. Давай, еще по стопочке?

– Плесни. Хороший у тебя коньяк, мягкий, – заранее жмурясь, согласился Торкин.

– На том стоим! – весело заметил Решетилов. – Можешь ли ты представить себе ситуацию, когда у начальника областного управления НКВД не будет на столе лучшего коньяка?

Глава четвёртая. Ультиматум

Камера, в которой сидел Антон, была относительно небольшой по размерам. И находилось в ней восемь человек. Хотя рассчитывалась она явно на гораздо меньшее количество. Слева от двери, если стоять к ней спиной, было отхожее место, справа – умывальник. Посредине – узкое пространство между двухъярусными нарами. Ни стола, ни лавок. Пищу приходилось принимать, сидя на нарах. Но обитатели камеры, а все они, кроме Антона, были старожилами, (сидели кто с зимы, а кто с весны), уверяли, что находятся в относительном комфорте. Есть камеры гораздо хуже.

На Изломина сначала посматривали настороженно. Человек новый. Кто? Что? Неясно. Вполне мог оказаться и «наседкой». Так называли стукачей. Но он вел себя так, словно не замечал подозрительных взглядов и к разговорам сокамерников не прислушивался. Будучи наблюдательным, Антон сразу отметил двух заключенных, державшихся особняком. Но на матерых уголовников они не тянули. И, как потом оказалось, оба попали сюда за взятки.

Остальные принадлежали к «политикам», как и сам Антон. Среди них его заинтересовал немолодой человек болезненного вида с землистым отечным