Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— Шифоньер распилила, сейчас супружеский станок кончаю. Он моему бывшему теперь все равно без надобности.

— Давай! — дал отмашку Семен.

Бондарь с Федором стали торопливо стаскивать с комода мешки с цементом, а Семен снова завел что было сил:

— Всего лишь час дают на артобстрел,

Всего лишь час пехоте передышка,

Всего лишь час до самых важных дел,

Кому до ордена, ну а кому до вышки.

Втроем они отодвинули комод и остановились в нерешительности перед запертой дверью.

— Ну что, переходим в наступление? — спросил Федор у принявшего на себя командование брата.

— Айн момент! — предостерегающе поднял тот руку. — Треба маленько помуроковать. Как мы эту рыжую водородную бомбу обезвреживать будем? У ей в руках, можно считать, смертельное оружие, а что имеем мы на тот случай, если она его против нас применять начнет?

— Думаешь, начнет? — засомневался Федор.

— Запросто. Если поиметь в виду, как она оборону магазина организовала, Ваську отмазала, шефа с Чикиным под арест на полдня пристроила — запросто. Ей теперь никакого выхода, кроме как линять в неизвестном направлении. Вон, шмотки уже упаковала, а тут мы возникли. Попрет, как танк, даже не сомневайся. Как считаешь? — спросил он у побледневшего Бондаря.

— Прошлый раз только и делов, что маленько за волосы… Так чуть палец не откусила. И тазиком… По голове.

Любаша допилила брус до конца и вышибла его наружу. Обтерев шторой вспотевшее лицо, принялась пилить дальше.

— Об чем и разговор, — подвел итог Семен. — Требуется сходу лишить инициативы. Хорошо бы гранату… Или дымовую завесу.

— Точно! — обрадовался Федор. — Счас сделаем. Помнишь, в прошлом году дымовые шашки от грызунов и насекомых распределяли? У меня штука в загашнике имеется. Мигом слётаю. Устроим выкуривание по всем пунктам инструкции. Ликвидируем заразу! Пока прочихается, мы ее сделаем.

— Не надо, — прохрипел позеленевший от переживаний Бондарь.

— Да ты не дрейфуй, все будет окейно. Накроем одеялкой и вынесем в противоположном направлении.

— Погоди… — придержал Бондарь дернувшегося к выходу Федора.

— Пасанул? Жалко стало?

— Одной дымушкой не уделаешь, две надо.

— Согласен! — поддержал Семен.

— А где я тебе две возьму, если всего одна? — задумался Федор.

Бондарь, перепрыгнув через бензиновую лужу, направился к буфету и, повозившись, извлек из его недр две дымовые шашки.

— Ни хрена они, бабы, в мужиках не разбираются, — прокомментировал его действия повеселевший Федор. — Не дом, а гастроном. Запасы на все случаи современной совместной жизни. А она еще задницу воротит. Зажралась, рыжая. Ну, мы тебя сейчас в сознание приведем… Будешь дровишки в другом месте заготовлять…

— Значитца так, — прервал его Семен. — Зажигаете. На раз, два, три — выбиваю дверь. Бросаете. Дверь закрываем, ждем. Через пять минут выносим потерявшее сознание тело, связываем и транспортируем в удобном направлении. Зажигаем!

Федор и Бондарь одновременно зажгли один спичку, другой зажигалку. У Бондаря шашка задымила сразу, у Федора заело. Он бросил почти догоревшую спичку на пол, чтобы зажечь новую, но разлитый бензин полыхнул так быстро и яростно, что мужики даже не успели отскочить в сторону. Пронзительно, по-заячьи заверещал Бондарь. Сбивая с себя пламя, кинулись к выходу братья. Бондарь, не переставая кричать, двумя невероятными прыжками преодолел пламя, покатился по полу, гася загоревшуюся куртку, выкатился в сени и распластался у самого порога, потеряв сознание. Мигом протрезвевший от страха и боли ожогов Семен, заметив его, вернулся в сени, поволок за ноги к выходу. Осознавший свою вину за поджог, Федор временно исчез в неизвестном направлении.

В доме во всю хозяйничал огонь. Проникнув по следу вылитого под дверь бензина, перебрался в спальню, где по-прежнему орудовала пилой еще не почуявшая беду Любаша. Запах дыма заставил ее оглянуться. По двери, всей ее шириной всползал вверх огонь. Комната быстро заполнялась дымом. Спасение оставалось только в одном — допилить венец и постараться пролезть в образовавшееся отверстие. Пискнув: «Ой, мамочка!» — Любаша лихорадочно продолжила прерванную работу. Пила выла на самой высокой ноте. Любаша тоже подвывала от страха, но за визгом пилы и гулом разгоравшегося пожара ее не было слышно…

Огонь вырвался наружу. С соседних дворов сбегались соседи. Откуда-то из темноты неожиданно с ведром воды появился Федор. Торопливо выплеснул воду на брата, тащившего подальше от дома все еще не очнувшегося Бондаря. Тому тоже досталось ледяной колодезной водички. Он очнулся и, приоткрыв рот, уставился на полыхавший дом. Осознав наконец случившееся, попытался встать на ноги и захрипел: — Любаша…

— Шандец твоей Любаше… Довыступалась… Скажи спасибо, сам живой… — придержал его наглотавшийся дыма, давившийся кашлем Семен.

— Баллоны… — снова прохрипел Бондарь.

— Какие баллоны? — услужливо наклонился к нему Федор.

— С газом… В сенях…

— И баллонам шандец. Сейчас рванет! — отбегая в темноту, крикнул Семен.

Рвануло.

* * *

Серуня, усилиями Аграфены Иннокентьевны отмытый и переодетый в старенькие джинсы и ковбойку Арсения, чинно сидел в кресле перед телевизором и внимательно смотрел программу «Спокойной ночи, малыши!». Когда малышам стали показывать очередную серию «Ну, погоди!», Серуня громко захохотал. Из соседней комнаты выглянула Аграфена Иннокентьевна.

— Гляди-ка — никак отошел? То с перепугу помирать собрался, теперь покатывается сидит.

— Так вся моя собственная жизнь, тетя Груня, точь-в-точь как у этого волчары — сплошные обломы. Куда ни подашься — по мордасам да по мордасам. Со стороны ухохочешься, а лично я очень даже сочувствую.

— Кому?

— Волку. Во, гляди, опять облом! Мы с ним, тетя Груня, хронические неудачники в окружающей жизни.

— Ну, завел свою пластинку! Не надоело еще плакаться? Мужик ты или кто? В кои веки поступил как полагается, вот и придерживайся теперь. Глядишь, все путем будет.

— Я, конечно, за одежку и пожрать исключительно благодарен. Сколь лет такого супчику не хлебал, и не помню. Только вопрос по-прежнему остается.

— Выпить, что ль?

— От выпить в моем теперешнем положении только полный придурок откажется. Но вопрос очень даже не тот. Я его давеча попу вашему поставил. Так он, знаешь что, советует? — Сам определяйся, какое направление жизни теперь выбирать. Я, конечно, к нему со всем уважением — мотоцикл водит, к покойнице согласился — только он это дело категорически неправильно понимает. Выбирать мне уже нечего, за меня выбрали. Дед по большим праздникам четверть за раз выпивал. Потом родитель, когда в пьяном виде меня с мамкой соображали. Потом, значит, вся последующая окружающая жизнь. У нас ведь как: пьяный ты — не человек, а трезвый — еще хужей, поскольку только под ногами мешаешься. Пьяному хоть потеплее маленько и мозги отшибает, а по трезвянке… Сколь раз уже завязать собирался.

— Вот и надо было.