Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— Извините, Андрей Александрович. Мне очень нужно с вами поговорить.

Отец Андрей, час назад сморенный усталостью, прилег, не раздеваясь, и теперь сидел на кровати, суетливо размышляя — встать, сесть рядом с неожиданной гостьей или так и остаться сидеть, ожидая дальнейших ее слов. Надежда словно догадалась о его растерянности.

— Вы сидите, сидите… — И, с трудом справившись с непривычным ей словом, добавила: — …батюшка. Мне так тоже легче будет.

И надолго замолчала.

Отец Андрей внимательно смотрел на низко опустившую голову гостью. Чувствовалось, что она с трудом собирается с силами для предстоящего разговора. В широкой и длинной, явно не своей камуфляжной куртке, накинутой на милицейский китель, с гладко зачесанными и схваченными в тугой узел волосами, она сейчас ничуть не напоминала старавшуюся казаться веселой и независимой женщину, какой он увидел ее впервые. Горькие складки в уголках губ, чуть заметные лучики морщинок у глаз, безвольно лежащие на коленях руки подсказывали беду или сомнение в чем-то очень для нее важном и нужном. Догадываясь, что разговор с ним ей действительно необходим, он тихо сказал:

— Не стесняйтесь и не сомневайтесь. Если вам действительно нужно что-то сказать, это останется только между нами. Про Бога не говорю, потому что вы, кажется, в него не верите.

— Не знаю. Не задумывалась об этом. А сейчас вот думаю почему-то. Наверное, срок подошел.

— Какой срок?

— Понять, почему все так…

— Как?

— Не знаю. Неправильно. Все неправильно, все гадко, все страшно. Неужели так и должно быть?

— Смотря что вы имеете в виду. Но если гадко и страшно — не должно.

— Почему тогда ваш Бог это допускает?

— Бог не мой, а наш. Ваш тоже. И это не он, а мы допускаем, потому что вспоминаем о нем, только когда невмоготу становится. Вам сейчас очень плохо, он увидел это, привел вас сюда.

— Вы так считаете?

— Подумайте хорошенько и согласитесь, что так и есть.

— Не знаю, не знаю… Если честно, просто боюсь думать об этом.

Она резко подняла голову, смотрела измученными, полными слез глазами. Голос стал низким, срывающимся.

— Скажите, он жив? Я знаю, вы знаете, должны знать. Он жив? Или…

«Любит», — подумал он и тихо сказал: — Думаю, жив.

— Уверены?

— Уверен.

По щекам Надежды потекли слезы.

— Спасибо.

Отец Андрей поднялся, подошел, сел напротив, достал и протянул чистый носовой платок. Подождал, пока она вытрет слезы, спросил:

— Знаете, что их хотели убить?

— Знаю, — еле слышно выдохнула Надежда.

— За что?

— Думаете, у нас только «за что» убивают? Бывает, конечно. Только чаще ни за что. По пьянке, с тоски, со злости на всех и вся. А его за то, что он лучше всех. В тысячу раз лучше. За то, что не подлаживался к ним, за то, что не хапал, а отдавал. За то, что умный, за то, что сильный, за то, что красивый. За то, что меня в любовницы не захотел. Удивляетесь, да? Жалел, наверное. Или презирал… Вот так мы тут живем. И считаем, что все нормально, все так живут. А то и того хуже. Ненавижу! Жизнь эту ненавижу, себя ненавижу! Если бы они его убили, страшно подумать, что бы я с ними сделала.

— Значит, вы знаете, кто хотел его убить?

— Я ведь все-таки здешняя. Мент к тому же.

— Извините, что спрашиваю… Вы его любите?

— Не знаю.

Она опустила голову и надолго замолчала.

— Мне кажется, да. Иначе бы не пришли сюда.

— А может, я просто разузнать пришла, что и как? Они там трясутся сидят: «живой, не живой?» — планы строят. Вот и послали меня для уточнения. А насчет «люблю» — так во мне эту любовь еще вместе с девчачьей дурью вырвали и ноги об нее вытерли. Только, скорее всего, и не было ее во мне никогда. Читала недавно, что она вообще мало кому дается. Как талант — кого Бог выберет. Меня вот не выбрал.

— Выбрал. Очень даже выбрал. Вас эта любовь спасет, спасла уже. А вы его должны спасти. Обязательно должны.

— Почему я? Что случилось? Он в опасности, да? Говорите же — в опасности?

— Он в очень большой опасности.

— Что с ним? Где он?

— Я не знаю, где он. Знаю только, что он хочет мстить. Судя по тому, что уже произошло, мстить будет очень жестоко.

Надежда облегченно вздохнула.

— Как вы меня напугали. Мстить… Он имеет на это полное право. Есть люди, которые просто не должны жить. Станет легче дышать, если их не будет. Жить и дышать.

— А он? Сможет он после этого жить и дышать, как прежде?

— Что вы имеете в виду?

— Мне кажется, Арсений Павлович не из тех, кто с грехом смирится. Я имею в виду, со своим грехом.

— Каким? Каким грехом?! Защититься от того, кто тебя убить хочет? Это, батюшка, не грех, это спасение. Благое дело. За это даже закон не осуждает.

Не выдержав долгого ответного молчания отца Андрея, Надежда поднялась.

— Если хотите знать, я, кажется, тоже только что убила человека.

— Что вы такое говорите?

— И не буду жалеть об этом.

— Еще как будете! Если действительно убили. Поверьте мне, будете! Да нет, вы не могли.

— Смогла. Хотя, кажется, он еще жив. Я еще и поэтому к вам… Он обещал, что перед смертью все расскажет. А мне свидетель нужен. Чтобы я не одна слышала, что он скажет.

— Если, с его стороны, это исповедь… Если, с его стороны, это исповедь перед смертью, то я для вас не свидетель. Тайна исповеди — это свято.

— Глупости! Как вы не понимаете? Если он расскажет, Арсений узнает, кто и как. И если кто не виноват, он не тронет. Спасете того, кто не виноват. И Арсения от греха удержите. Разве это плохо? И Бог будет доволен. Идемте со мной. Он здесь, рядом. Я его в наш гараж. Где-где, а там его никто искать не будет. Я вас очень прошу, Андрей Александрович. Он может умереть, а у меня сейчас ни одного человека, которому можно довериться. Кроме вас. Арсений так хорошо о вас говорил. Вы ведь должны помогать ближнему. Может, его еще спасти можно. А если они узнают, тогда все. Он им сейчас самый опасный свидетель. Понимаете? А насчет исповеди, так он некрещеный. И в Бога не верит. Понимаете?

— Честно говоря, не очень. То вы его убили, потом оказывается, он живой. Теперь его еще кто-то хочет убить… Хорошо, хорошо,