Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

class="p1">— Я, тетя Груня, не с этим делом завязать. С этим — полный бесполезняк. Я в другом направлении. Был Серуня — нет Серуни. Пал в борьбе с собственным наследственным несовершенством. Один раз совсем уже решение принял. Веревку в гараже у мужиков втихаря позаимствовал. У них за каким-то хреном на ней коленвал висел.

— Это кто ж на веревку коленвал повесил? — весело вмешался в разговор вошедший в комнату Василий.

— Я и говорю — нарочно не придумаешь, — согласился Серуня. — Говорят, из-за ограниченности ремонтного пространства. А я из-за этой ограниченности чуть второй ноги не лишился.

— Каким образом? — поинтересовался Василий, подходя к зеркалу. Провел ладонью по двухдневной щетине на щеках, спросил у матери: — Мать, не в курсе, у Арсения насчет морду поскрести что-нибудь имеется?

— Вроде была какая-то трещалка, сейчас гляну. Куда на ночь-то глядя?

— Как говорил наш старлей, «регулярно приводить себя в порядок необходимо для самоуважения». А то зарос, как чечен в зеленке. Люди шарахаются.

— Они не от тебя шарахаются. Сами себя боятся. На каждого готовы кидаться, а от правды скрываться. Привыкли, что у нас тут небо в тумане, а земля в обмане. Зло привечают, а добра не замечают.

— Всех скопом-то не понужай, хорошенько приглядеться, такие еще люди-человеки отыщутся, ни в сказке сказать, ни пером описать. Забыла, как про Марью-царевну нам рассказывала? С самим Кощеем в два счета управились.

— Кому Маша, а кому Любаша.

— Не понял, мать. Ты об чем?

Аграфена Иннокентьевна только рукой махнула.

— Безоговорочно согласен насчет всеобщего нынешнего перепугу, — неожиданно вмешался Серуня. — Я когда с веревки этой долбаной навернулся в самом центре нашего районного захоронения, Корней Карабешкин, как назло, поблизости находился. Разглядел, значит, как я на карачках ползу, из-за покалеченности неудачным падением. Да еще веревка на шее, как у собаки, следом волочится. Врать не буду, на такущую сосну махом заскочил до самой верхушки. А оттуда уже потекло с него, считай, со всех дырок.

— Не надоест врать-то? — проворчала Аграфена Иннокентьевна и вышла в соседнюю комнату.

— Ни на граммуличку. Все как есть — чистая правда. Чистейшая.

— Так он не узнал тебя, что ли? — спросил Василий, во второй или третий раз поглядев на часы.

— Я бы и сам себя не узнал в тот самый момент. Вокруг темнота и, можно сказать, тишина. Хотя, врать не буду, луна маленько просвечивала в противоположном от меня направлении.

— Сзади, что ль?

— Зачем сзади? Сверху. А когда я его, Корнея, то есть, окликнул для помощи, заместо слов получилось сплошное ни хр…на не поймешь по причине частично поврежденного горла. Да еще в глине весь перемазанный. Из-за этой падлы гнилой в могилку заготовленную навернулся. Я ведь прямо над нею приспособился, чтобы без хлопот для остального живого населения. Еле потом с нее выбрался.

— Ну, ты даешь! — только и нашелся что сказать Василий и снова посмотрел на часы.

— А Корней чего ночью там делал? — спросила вернувшаяся Аграфена Иннокентьевна и протянула Василию электробритву.

— Так это… Проволоку из венков изымал для ремонта.

— Какого ремонта? — удивился Василий.

— Собственного неблагополучного материального положения, — витиевато объяснил Серуня и стал вытирать неожиданно навернувшиеся на глаза слезы. — Мы потом с Корнеем пузырь приговорили, с условием, чтобы никому об этом деле ни-ни.

— Вот и молчал бы, — в сердцах сказала Аграфена. — Нашел об чем рассказывать. Стыдно небось?

— Стыд от меня еще в неполной средней школе убежал. А Корнею теперь и вовсе не до того. Где кормился, там и пригодился.

— Это как? — спросил Василий, включая бритву.

— Весной еще помер. А чего ему еще оставалось? Ничего ему больше не оставалось, когда Артист участка лишил. Участок — двух белок за сезон не добудешь. Так и тот отнял. В целях, говорит, лекарственные травы разводить. А там, кроме свинячьего багульника и поганок, разводить нечего. Сплошная марь и сухомятина. На старой лесосеке и то больше добудешь.

— Один он, что ль, такой? — не выдержала Аграфена.

— Ясное дело, — согласился Серуня. — Только каждый по-своему сопротивление оказывает.

— Сопротивление? — не оборачиваясь, спросил Василий.

Серуня покосился на его спину, неуверенно пробормотал, словно убеждая самого себя: — А чего? Корней говорил, что несогласие — тоже форма сопротивления.

— С чем несогласие?

— С обстоятельствами окружающей жизни, которые лично от нас не зависят.

— Зачем тогда сюда пришел? Сам говоришь, с риском для жизни. Зависят, получается?

— Так ведь это… Нельзя, чтобы совсем без справедливости. Пусть теперь меня Кандей окончательно приговорит, зато потом, может, вспомнят, что я Сергей Афанасьевич, а не Серуня.

— И все?

— Мне хватит.

— Ну и дурак! — Василий выключил бритву. — Я бы на твоем месте, раз уж ты крест на себе поставил, подпер бы дверь, облил бы бензином все это гнездо гадючье и поджег к чертовой матери. Корней бы тебя на том свете добрым словом помянул.

— Будете смеяться, но несколько раз была такая идея. А где бензину взять? Это на год, не меньше, завязать надо, чтобы на канистру нахарчить. Легче веревку покрепче сыскать.

— Дам тебе канистру, так ты скажешь — спичек нет.

— Зачем? На спички отыщу.

В комнату ворвался потный, запыхавшийся Тельминов.

— Докладаю, — начал он с порога. — Артист со своим орденоносным тестюшкой вызвали дополнительную ударную силу. На своих, видать, никакой надежды, коллективно обкакались из-за последних событий. Так там такие волки прибыли, мать родную живьем закопают, не поморщатся. Батюшка где?

— В летник прикорнуть пошел. Зачем он тебе? — спросила Аграфена, не отводя глаз от окна, где пока еще смутно обозначились сполохи далекого пожара.

— Насчет «не убий» уточнить требуется. Они ведь нас убивать прибыли. На большом расстоянии, видать. Ну, я им навел маленько шороху для профилактики. С оглядкой теперь передвигаться будут.

— Я тебя о чем предупреждал? Не встревай, пока до главного не дошло. Им только лишний повод статью припаять, — не очень строго пожурил Михаила Василий.

— На мою статью десять ихних, и то мало будет. Тут еще такое дополнительное обстоятельство: неизвестный мужик в самый ответственный момент нарисовался. Я бы, конечно, и без него в обстановке сориентировался, но вижу — полное сочувствие проявляет.

— Что за мужик?

— Передал, чтобы завтра чуть свет ты у Рудых объявился. По причине и с целью — сам вроде знаешь.

— Ермаков, — догадался Василий. — Мать, одеколону какого не сыщешь? После бритья полагается.

Услышав про одеколон, встрепенулся заскучавший было Серуня.

— Одеколон после бритья на морду поменьше, вовнутрь — побольше. Дольше поддерживает интеллигентное состояние.

— Какое, какое состояние? — разглядел наконец Михаил утонувшего в кресле Серуню.

— Интеллигентное.

— С какого рожна интеллигентное-то?

— Так запах… Женский пол особенно «Серебристый ландыш» и «Белую