Гроза, кузнец и ветер - Олег Зенц

- Думаю, уже нашли, - вздохнул он. - И теперь проверяют, как бы так сделать, чтобы все были рады, а спросить никого не пришлось.

Она задумчиво посмотрела на дом, где за стеной, наверное, тоже шушукались старшие.

- Знаешь, - тихо сказала Гроза, - если невеста окажется совсем уж дурой, я первая встану против.

- А если… - Владислав замялся, - а если она хорошая, но… заберёт его у нас?

- Человека забрать нельзя, - отрезала Гроза. - Можно только уговорить его уйти самому. Но если он уйдёт - значит, ему туда надо. А мы… мы не стая, что держит зубами. Мы - семья. Это другое.

Он подумал, переварил.

- Ты уверена? - всё-таки спросил.

- Нет, - честно ответила она. - Но я хочу, чтобы так было. Значит, будем стараться.

Он плечами к её плечу чуть прижался - по-волчьи, хоть и в человеческом теле. Она не отодвинулась.

"Пусть там, на их смотринах, - подумала Гроза, - все умничают про “союзы” и “род”. А я буду следить за тем, чтобы в итоге никто из моих не остался с чувством, что его опять заперли".

--

Мирослава шла по тропе, слушая, как под ногами меняется звук.

Там, где лес густой - мягко, с шорохом. Там, где ближе к людям - твёрже, с глухим стуком: корни отжимались к краям, оставляя место колее. Где-то впереди уже слышался далёкий стук - не топорный, не копытный, а тот самый, кузнечный: железо по железу, по наковальне, по чьей-то судьбе.

-Ну что, - тихо сказала она сама себе, лесу и ветру, - попробуем не спрятаться, а шагнуть.

Ветер не стал отвечать развернутой речью. Просто чуть сильнее толкнул ей в спину.

Мирославa сидела на лавке, перед ней лежали две рубахи: одна - привычная, поношенная, с утиратой травой по рукавам; другая - почти новая, светлая, с вышитой скромной полоской по подолу.

- Эту, - сказала Авдотья, ткнув пальцем в светлую. - Для первого взгляда. Вторую - в котомку. Когда они увидят, что ты не боишься работать, сами попросят переодеться - вот там эту и наденешь.

- Я не на ярмарку иду, - вздохнула Мира. - Я не товар.

- Вот именно, - кивнула тётка. - Товар сидит и ждёт, когда его с полки снимут. А человек выбирает сам, с какой полки смотреть будет. Ты сначала покажи, что у тебя и руки есть, и голова. А потом уже травами их добьём.

- Кого - "их"? - проворчала она.

- Всех, кто под руку попадётся, - философски ответила Авдотья. - Начнём с того, на кого смотреть будешь сильнее всего.

Отец молча сидел в углу, перебирая ремни.

- Возьми эти, - сказал он, подавая ей один. - Мягкий, но крепкий. Если дорога затянется, чтобы ноги не натёрла.

- Пап, - тихо сказала она, - я не ребёнок.

- Я знаю, - спокойно ответил он. - Но взрослым тоже иногда кто-то должен ремни подавать.

Она хотела что-то возразить, но не смогла. Просто аккуратно намотала ремень, положила в котомку.

Травы собирала сама: шепчи-траву "на язык", мяту "на голову остудить, когда от чьих-то слов жарко станет", пару корешков "на случай, если совсем захочется сбежать.

- Смотри, - сказала Авдотья, когда они вышли к краю леса, - с людьми всё проще, чем с духами. Смотри на руки, на глаза и на то, как кто с роднёй говорит.

Она загибала пальцы:

- Если руки всегда пустые - плохо. Если всегда заняты делом, но никому не помогают- плохо. Если глаза бегают - плохо. Если так смотрит, будто всё время виноват - тоже плохо, это потом на тебя перекинется. А если с роднёй разговаривает так, будто все вокруг - идиоты, лучше сразу разворачивайся.

- А если он молчит? - уточнила Мирославa.

- Если молчит, но делает - это ещё можно обдумать, - решила тётка. - Ты сама шумная не сильно. Два молчуна в одной избе будет тяжело, но терпимо.

"Два молчуна, - повторила она про себя. - Прекрасно.

Я даже подумать боюсь, кого именно вы себе там нарисовали."

Дорога была знакомая и новая одновременно.

Сначала - те тропы, по которым она ходила с детства. Лес отодвигал ветви, корни не цепляли ноги, птицы не слишком шумели. Потом - чуть более открытые места: поля, где вдалеке уже виднелись деревни, да дороги, по которым иногда проходили обозы.

- Видишь? - кивнул отец на ветви, которые как будто сами собой слегка расходились над их головами. - Это лес говорит: "не против". Был бы против - давно б то дождём накрыл, то тропу в болото отвёл.

- Лес вообще многое терпит, - буркнула Мирослава. - Но это не значит, что всё ему нравится.

- Поэтому он тебя и вырастил, - заметил он. - Чтобы иногда говорить за него "нет".

От этой фразы внутри почему-то потеплело.

Где-то к полудню поднялся лёгкий ветерок. Не тот, с которым Мирославa работала рядом с Милашем, - более сухой, степной. Но и он не был чужим.

"Дорога, - отметила она. - А не лесная тропа. Значит, и встречать будут не лесные."

И вот тогда в голову наконец прорвалось то, что она до сих пор загоняла под корень:

"Я боюсь не того, что он мне не понравится, - честно призналась себе. - И даже не того, что окажется совсем чужим.

Я боюсь, что он окажется… ровным, правильным, стоящим. И мне с ним будет спокойно. И тогда я не пойму: это мой выбор - или ещё один аккуратно завязанный узел, который за меня сделали старшие."

Ветер шевельнул косу, как будто услышал.

"Ты сама учила: сначала слушай, потом проси", - напомнил он.

- Вот и слушаю, - процедила она сквозь зубы. - Внутри, снаружи и сверху.

Но если я хоть раз поймаю себя на том, что делаю что-то только потому, что так удобно всем, кроме меня… - она не договорила, но лес вполне понял.

Отец шёл рядом, не лез с советами. Время от времени только спрашивал:

- Ноги не стерла?

- Нет.

- Пить хочешь?

- Нет.

- Не передумала?

Она на это впервые за дорогу улыбнулась:

- Если бы передумала - ты бы узнал первым.

К вечеру первого дня они остановились у небольшой рощицы - не