Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Он не верил, что такого крепкого полнокровного парня может сшибить какая-то жалкая свинцовая плошка, долька с фиг собачий величиной, – парень все же здоровый, отключился только от боли, от ожога – вон как сильно пахнет от него горелым мясом… Шайдуков, жалея подопечного, матерился, цеплялся руками за неувертливое тело, не давал ему сползти с его спины и снова сомневался в том, что малая пулька могла уложить такого здоровяка: слишком уж все просто, тюк – и человек готов лечь в землю, – нет, тут произошло что-то другое…

Мало видел Шайдуков, в отличие от своих коллег, мертвых людей, и порох нюхал только на охоте, когда бил белок.

– Держись, Гагаров, держись, дыши аккуратненько, сердце особо не тревожь, – просил он на ходу напарника, ему казалось, что тот очнулся, глубоко вздохнул и шевельнулся у него на загорбке, слышит шефа и улыбается, глядя сквозь пелену тумана на звезды, которые туман так же не осилил, не смог замазать грязными белилами, звезды одолели грязь, – и Шайдуков уговаривал Гагарова, просил его ещет немного потерпеть.

Когда добрался до станции, совсем выдохся, – тяжелым оказалось тело напарника, на перроне вспугнул одинокую парочку, то ли поезда ожидавшую, то ли беседовавшую о социальном происхождении нового партийного лидера Горбачева, – слишком страшный, усталый и замаранный кровью был вид старшего лейтенанта; народ пугал и пистолет, небрежно торчавший из расстегнутой кобуры, и мокрый красный след, который тянулся за этим человеком, – ногой толкнул дверь в зал ожидания и просипел:

– Дежурный!

Зал был пуст, одиноко горело окошечко кассы, Шайдуков подтащил напарника прямо к кассе и влез головой в аккуратную квадратную бойницу:

– Де-ежурный!

От него отпрянула старая очкастая кассирша, заверещала, словно побитая коза:

– Я сейчас милицию вызову. Хулиганье! Пьянь! – Она безжалостно секла Шайдукова словами. – Распустились совсем, окорота на вас нету!

Шайдуков, задыхаясь, злясь на ровесницу изобретателя Ползунова, заслуженную работницу железнодорожного транспорта, которую даже не напугал своим видом, просипел:

– Давай, бабка, зови милицию! Только скорее прошу тебя!

Тут старая задумалась, сама всунулась в оконце навстречу просителю, разглядела милицейские погоны на плечах Шайдукова и возмущенно всплеснула руками: надо же, это сама милиция хулиганит! Бабка не верила своим глазам.

– Ну, чего уставилась? – устало выдохнул Шайдуков. – Зови милицию, либо дежурного! У меня – раненый на руках.

– То-то я выстрелы слышала! – Кассирша еще раз всплеснула руками. – Пять или шесть!

– Четыре, – поправил ее Шайдуков. – Врач на станции есть?

– Нету! Врач в поселке, в шести километрах отсюда, там медицина круглосуточная.

– В Шмари, что ли? Знаю я ту больницу… Давай сюда дежурного. Срочно! Дрезину налаживать надо.

С подбитого Гагарова на деревянный пол натекла кровь, Шайдуков, не выпуская напарника, топтался беспомощно, следил, оставляя на старом линолеуме крупные красные отпечатки.

Дежурный, появившийся в зале через несколько минут по вызову кассирши, увидев кровь, побледнел, на дородном лице его проступил пот – он чуть в обморок не упал, и Шайдуков, стиснув зубы, сам едва держась на ногах, просипел:

– Дрезину! Срочно дрезину в Шмарь!

– Сей секунд, сей секунд! – манерно забормотал дежурный, засуетился, обежал кровяные следы по кругу, бочком проник в узкую железную дверь кассы – там тоже, оказывается, имелся аппарат селекторной связи, и Шайдуков слышал, как он испуганно, с подвизгом кричал в микрофон:

– Раков, срочно ставь дрезину на рельсы, в Шмарь с раненым поедешь. Дрезину пропустим между сто сорок пятым пассажирским и скорым из Хабаровска. Ты слышишь меня? Слышишь? Дрезина на ходу? Бак залит? Тогда выполняй указание!

Через семь минут, – Шайдуков хоть и был не в себе, а время засек по наручным часам, – дрезина уже шла в Шмарь, пытаясь догнать красный хвостовой фонарь пассажирского поезда № 145, и старший лейтенант, держа на коленях голову напарника, просил, когда дрезину особенно резко встряхивало на стыках, молчаливого сутулого Ракова:

– Потише, отец! Не видишь, что ли, человека везем, а не жмых в кулях! Потише, говорю!

Иногда ему казалось, что Раков слишком раскочегаривает своего железного коня и тот, того гляди, соскочит с полотна, и он повышал голос:

– Да не гони ты, мать твою! Под откос уйдем!

Раков ни на одно из высказываний Шайдукова не отозвался, только сутулился, кхекал под нос и предпочитал действовать молча, скорость сбрасывал лишь, когда красный фонарь пассажирского поезда медленно отрывался от них, хотя и не исчезал, висел в темноте неопознанным летающим объектом, кораблем, прибывшим с чужой планеты, раскачивался, и Раков вновь потихоньку добавлял газу, дрезина послушно раскочегаривалась, начинала греметь и дергаться… Раков понимал то, чего не понимал Шайдуков, находившийся в каком-то странном обмороке – старший лейтенант все видел, все слышал, говорил и хлопал глазами, ругался, плевался, но действовал не так, как действовал бы спокойный, в холодном рассудке, выдержанный человек, поэтому Раков слышал милицейского командира, но действовал по своему разумению.

Худо-бедно, а километры, отделявшие станцию от поселка Шмарь, молчаливый Раков одолел быстро, от пассажирского поезда не отстал и милицейского офицера с раненым помощником довез до места в целости и сохранности.

У Шайдукова от той поездки в памяти осталось лишь ускользающее по обе стороны полотна какое-то грязноватое липкое движение тумана, похожего на пену, туман все время вставал на пути и мешал им одолевать пространство… Еще в памяти вставали колыхающийся глаз в ночи – знак тревоги, боли, беспокойства, рев трескучего движка дрезины, металлический рельсовый гуд, от которого расшатывались и ныли зубы, тяжесть головы Гагарова, которую он бережно держал на коленях, и мокрое хлюпанье ткани… Из раны прямо на брюки Шайдукова текла кровь, свертывалась в холодец и рождала в старшем лейтенанте секущую внутреннюю жалость, в горле у него что-то поскрипывало, свистело, жилы на шее сжимало, а в глазах мутным комком взбухали слезы – он жалел Гагарова, ругал себя за опрометчивость – ну зачем он окликнул Сметанина? И почему не стрелял первым?

Надо было без всяких окриков бросаться на него, как на волка, выламывать из рук карабин, сбивать с ног на землю, а не орать театрально на манер школьника из кружка юных пограничников или плохого актера на праздничном представлении в области – вот и доорался, вот и довыкаблучивался! Но кто же мог знать, что Сметанин вооружен карабином?

Что-то дергалось на лице Шайдукова – нервы были ни к черту, виски ломило, в самое сердце словно бы был всажен гвоздь – уж лучше бы он сам словил пулю, а не Гагаров.

В больнице, опрятной и бедной, как и все сельские медучреждения, врач с чеховской