Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

отчаянном прыжке взвилась коза, пуля обожгла ее, коза захоркала по-оленьи жалобно, слезно – ну совсем как тот полоротый, у которого он увел карабин, в этот раз Сметанин увидел козу очень отчетливо, словно на экране кино, суетливо передернул затвор и, боясь опоздать с выстрелом, снова нажал на спусковой крючок.

В это же мгновение понял, что попал.

Пуля с гулким чмокающим звуком пробила козу насквозь, оставив в боку небольшое черное пятно, – Сметанин также увидел его отчетливо (ну, будто заржавевшую трехкопеечную монету у себя на ладони), коза взвизгнула, развернулась на лету, и стрелок увидел другой бок, кровянистую рвань в шкуре, из которой струей, будто вино из бурдюка, выплеснулась темная вязкая жидкость.

Коза гулко шлепнулась на тропу, взбрыкнула несколько раз ногами и затихла.

– Опля! – сорвался с губ Сметанина округлый звук, стрелок был доволен собою.

Поднявшись, он неспешно отряхнулся, оправил на себе одежду и пошел к козе…

В ту ночь они вдоволь наелись горячего свежего мяса.

Шайдуков устраивался в засаде основательно, с комфортом – и чтоб под боком мягкая травка была, и в спину не дуло, и чтобы подход к железной дороге был виден. Хитрая это штука – самому быть невидимым и неслышимым, раствориться в пространстве, сделаться травою, листом, веткой, деревом, но все остальное – видеть, слышать, засекать. Гагаров только очки протирал озадаченно и старался запомнить все, что делал Шайдуков.

– Век живи – век учись, – хлопнул его по плечу старший лейтенант, – но все равно дураком помрешь.

– Вовсе не обязательно, – резонно заметил Гагаров. – А они точно выйдут к дороге в этом месте? Ни в каком другом, а? Ни в трех километрах отсюда, ни в пяти или шести, а именно здесь?

– Точно здесь.

– Чудеса какие-то!

– Вот именно – чудеса. На постном масле.

– А если не выйдут? Проскользнут на дорогу по ту сторону станции и сядут на поезд там?

– Не должны, им на станции ни одной минуты находиться нельзя. Сметанин наверняка знает, что милиция тут сильная. Не захочет он с ней связываться, никак не захочет.

– А вдруг?

– Не надо вальсов, Гагаров. В нашем деле не должно быть никакого «вдруг». Значитца, так… Ты определяешься в скрадок в этом месте, он очень удобный, я – в семидесяти метрах отсюда. И все, больше ни звука, даже если комары каблуки у ботинок будут отгрызать. Понял?

– Слушаюсь, – по-военному воспринял приказ шефа Гагаров, – больше ни звука!

– А вообще-то насчет комаров позаботься, дело это непустячное – комары могут до хребта обгрызть. Лишний раз ладонью не хлопнешь, а он, зараза, будет сидеть на портрете, так красиво выглядящем на удостоверении личности, и грызть тебя, ни с чем не считаясь, и в первую очередь с тем, что ты такой красивый.

– У меня с собой есть мазь.

– Лучше всего – гвоздичный одеколон. Комары почему-то гвоздику, духа гвоздичного боятся… Но одеколона этого ныне днем с огнем в магазинах не найдешь. Вывелся. Мужики выпили. На бритье извели. – Шайдуков сделался что-то уж больно разговорчивым, он «плыл» перед засадой, был возбужден, и это возбуждение передалось Гагарову, тот ощущал, как по груди у него бегают неприятные, крапивно острекающие мураши, резвятся, кусаются, делают его еще беспокойнее, и Гагаров теперь боролся с собой, с мурашами, с ознобом, старался казаться спокойным, и это ему удавалось. Он сумел скрыть свои ощущения, а вот шеф не сумел. – Но на нет и суда нет, – заключил Шайдуков, – мажься мазью. Желательно погуще.

Через несколько минут квадратная поляна, расположенная недалеко от железнодорожного полотна, сделалась тихой и безлюдной. Был слышен лишь тихий рельсовый звон, сладкое, почти неземное пение Воронежского девичьего хора, доносившееся со станции, да скрипучий, похожий на звук засохшей кожи, которую пытаются развернуть, крик коростеля.

Друг друга им было видно – Шайдуков видел скрадок Гагарова, а Гагаров – скрадок Шайдукова. Страховка, в общем, имелась. Как и положено в таких случаях.

К рельсовому звону добавлялся звон комариный, мазь писклявых не отпугивала, скорее, наоборот, – комары тучей кинулись на дармовую еду, резвились как хотели, но Гагаров терпел, не шевелился в скрадке.

Надо заметить, что Шайдуков долго ходил вокруг этой поляны, прикидывая, делать тут засаду или нет, и все-таки выбрал ее – квадратную поляну с выгоревшей желтой травой и полуистлевшим мусором, на малой скорости, по ветру сбрасываемым переполненными пассажирскими поездами, – и подход к поляне был удобный, не надо преодолевать необъятные пространства, которые может взять только птица, и поворот здесь крутой, любой поезд, даже самый литерный-прелитерный, который подчиняется только Москве, сбрасывает скорость, и… Словом, когда этих «и» набралось около десятка, Шайдуков решил, что засаду надо делать именно здесь. Хотя младшему товарищу своему ничего объяснять не стал, посчитав, что не к чему тратить слова…

Тяжело прогрохотал на стыках наливной товарняк, шел он медленно, видать, заправлен был под самую закупорку, – тепловоз напрягался, рвал жилы, сипел от натуги, цистерны покорно теснились за ним, толкаясь друг в дружку, земля тряслась и гудела, воздух тоже трясся, от натуженного гула с Гагарова даже все комары ссыпались, не удержались. Шайдукова же комары не трогали совсем, он для них был свой.

Затем прошел еще один товарняк, на этот раз пустой, и звук от него был другим, и запахи другими, затем проследовал пассажирский поезд, пригородный, пахнущий семечками, потом, соляркой, нефтью и заправкой для легковушек – домой поехала смена с бензинового завода, за пассажирским проследовал скорый, – и у этого был свой звук, своя стать, из ресторанных окошек выплескивалась, словно суп, дребезжащая медь духового оркестра, – и свой запах: скорый пахнул уборной, углем и вишневым компотом, потом прошло еще несколько поездов… Гагаров потерял им счет.

Хотелось спать. Напряжение, в котором он находился, когда они готовили скрадки, стекло с него, словно вода, страхи улетучились, и если бы не комары, было бы совсем хорошо. Он боялся задремать и все-таки задремал, некоторое время находился в забытьи, – сколько конкретно времени, не определил, и испуганно встрепенулся – показалось, что над самым его ухом кто-то грохнул в колокол, Гагаров чуть не вскрикнул, но успел зажать в себе вскрик, удивился тому, что между кустами ползают белые дымные клубы, шевелятся ищуще – пока он дремал, из низин наполз туман… Гагаров подосадовал на него – ни шута же в клубах не различишь, – и в следующий миг увидел тех, кого они ждали.

Туман разрезали две плоские бестелесные тени, бесшумно продвинулись к железнодорожному полотну, замерли на несколько мгновений – видать, Сметанин хотел определиться по ночи, ее прозрачным звукам, когда все слышно