Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– безлюдный разъезд, почти пустой, если там остановится пригородный поезд – уже хорошо, скорые же, по-моему, никогда не останавливаются. После войны как-то раз, правда, остановился один шальной скорый, из международного вагона вынули труп и сдали под расписку стрелочнику – так об этом случае до сих пор помнят.

– Что, убили кого-то?

– Не понял!

– Ну труп… Из международного вагона.

– Нет. Сам умер. Труп умер сам. – Шайдуков рассмеялся невесело, потом, обрезая в себе всякие грустные мысли, вновь замурлыкал что-то себе под нос. – Где же все-таки эта парочка появится: на людной станции или безлюдном разъезде?

– По-моему, на людной станции. Там затеряться проще.

– Неверно, Гагаров!

– Тогда на безлюдном полустанке.

– Тоже неверно.

– Неверно? – Полные детские щеки помощника сделались красными, глаза под стеклами очков заморгали обиженно. – Это что, шутка?

– Нет, не шутка. Сметанин должен объявиться вот здесь, – Шайдуков поставил карандашом точку на змеистой линии, обозначавшей железную дорогу, – сюда он нацелится. Это удобное место. И поворот тут крутой, и бабок, собирающих ягоды, мало, и станция недалеко. Вот тут мы с тобой, Гагаров, имеем шанс повидаться с ним. Теперь давай прикинем по времени, когда он должен появиться здесь. Та-ак. – Лицо у Шайдукова неожиданно сделалось застенчивым, хотя трудно представить себе застенчивым медведя, на губах появилась улыбка – тоже застенчивая, словно бы Шайдуков, как бабка-прорицательница, способная обозревать огромные пространства и находить в сене иголку, стремился обнаружить сейчас две живые точки в таежной несмети, но ничего, никого не находил, губы у него дрогнули, сжались, прописавшаяся было на его лице улыбка исчезла. – По тайге они должны идти не менее трех дней, – старший лейтенант загнул на правой руке три пальца, – плюс еще один день – на приведение себя в порядок, разведку и отдых… Итого четыре дня.

– Целый день на стирку двух носовых платков – не много ли?

– Нет, не много, – убежденно произнес Шайдуков, – я людей типа Сметанина знаю хорошо… И еще, – Шайдуков загнул последний палец, пятый, – скорее всего, они появятся здесь вечером в пятницу.

У шайдуковского напарника щеки вновь сделались красными, парнем овладели сложные чувства – с одной стороны, он восхищался своим шефом, а с другой – сомневался: вдруг они попадут в нехитрую ловушку, в которую уже попадали, пытаясь взять Сметанина в потайной квартире – тот отбился от них обычной заморской брызгалкой. Как от моли. Побрызгал чуть – моль легла на пол копытами вверх. Правда, слышал Гагаров, некоторые умельцы этими простенькими спреями даже от автоматов отбиваются, но для этого надо быть фокусником не меньшим, чем Вольф Мессинг. Если они с Шайдуковым снова попадут в ловушку, то позора им не избежать. Один лишь путь у них тогда будет – переквалифицироваться в управдомы. А с другой стороны, Шайдуков – старший, не верить ему тоже нельзя. Шампанское же он выспорил? Выспорил.

– Так что чисти пистолеты, – сказал Шайдуков, – свой и мой. Может быть, придется стрелять.

– В воздушное пространство? – заранее пугаясь того, что придется стрелять по человеку, спросил Гагаров.

– Почему? По движущейся цели тоже может быть, – спокойно проговорил Шайдуков. – Если клиент вздумает что-нибудь отчудить – начнем стрелять. Ловить ртом мух, как в прошлый раз, не будем. Хватит!

Шайдуков недаром предупреждал своего подопечного, он словно бы что-то чувствовал, ощущал опасность, когда ее еще не было, хотя в городе, при попытке задержать Сметанина, дал маху. Когда Шайдуков начинал думать об этом, у него в голове возникала острая боль, а в горле рождались холодные писклявые пузырьки, они медленно поднимались вверх, выкатывались в рот, словно шарики, и с писком лопались, правая рука сама по себе сжималась в кулак. М-да, попадись ему сейчас этот писаный небесный красавчик.

А писаный красавчик двигался в эту минуту по тайге и чувствовал себя довольно вольно, комары одолеть его не сумели, Сметанин успешно их отгонял, иногда ради интереса делал взмах рукой, и, когда разжимал кулак, в нем оказывалось четыре-пять штук долгоногих, долгоносых, мясистых и голенастых, словно инкубаторские цыплята, комаров. Без нужды в тайгу ходить, конечно, не стоит, Сметанин жалел, что у него нет ружья, было бы ружье – была бы и дичь, на нитяную скрутку можно было бы натягать из ручьев ленков и хариусов, но не было крючков – в тайге он оказался неподготовленным.

И Раиса тоже оказалась неподготовленной, она хоть и местная была, а тайга не принимала ее, комары были готовы обгрызть ее до мяса, как собаки, земля на ходу кренилась, и она, хватаясь рукой за Сметанина, летела невесть куда… Не знала Раиса и местных лесных секретов, не умела варить суп без воды, стирать без мыла, лечить без лекарств, и в Сметанине порою поднималось глухое раздражение – ну что за неумелая женщина!

Раздражение он давил в себе, старался загнать внутрь – пройдет еще немного времени, и Раиса привыкнет к тайге, хотя оставаться здесь он не намерен. Цель его Шайдуков высчитал точно: Сметанину важно было добраться до одного из больших далеких городов и раствориться в нем.

Идти было тяжело, ноги быстро делались деревянными, чужими, совсем не гнулись, глаза выедал пот, кожа от соли покрывалась мелкими трещинами, сердце сидело в ушах и оглушало своим боем, не затихало ни на миг, Сметанину иногда до крика хотелось, чтобы оно затихло, но увы…

Слепило солнце, оно сваливалось огромной копной прямо на голову, рождало в висках тяжелый звон, перехватывало дыхание; иногда на небе вместо одного солнца оказывалось четыре, пять – пять светил занимали все небо целиком, не оставляя ни одного свободного места, и тогда Сметанину чудилось, что он сходит с ума. Единственное, что помогало бороться с таким солнцем, с пятью раскаленными дисками, был отдых, и тогда Сметанин объявлял обессилевшей, но упрямо тянувшейся за ним Раисе:

– Привал!

Он первым валился ничком на землю, раскидывал крестом руки, стараясь выровнять дыхание и утишить грохот, стоявший в ушах, стискивал зубы от усталости и удивлялся, почему же выдохшаяся Раиса медлит, не падает так же ниц, старается обиходить себя и лишь потом найти место помягче… Привалы были короткими, Сметанин быстро приходил в себя, ноги, которые только что отказывались повиноваться, обретали прежнюю силу, звон, застрявший в ушах, исчезал, и Сметанин приподнимался на земле:

– Ну как, Рая, очень устала?

– Надо идти дальше, – неизменно отзывалась она.

– Потерпи, потерпи чуток, – просил Сметанин, стараясь, чтобы голос его звучал как можно ласковее, сводил брови в одну линию, вспоминая, как он раздражался совсем недавно, стискивал зубы, чтобы не обложить Раису матом, хотя знал, что ругань и недовольство ни к чему хорошему не