Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– Ты чего? – хрипло выкрикнул лесник.

– Чего-чего, – передразнил его Сметанин, – да ничего!

– Ты это, парень… Не дури! Ты положи оружие на место, – хрип лысого лесника сделался рваным, испуганным, – оно мне нужно.

Более нелепой фразы лесник не мог произнести.

– И мне нужно. – Сметанин усмехнулся и, увидев, что лесник начинает баламутить озеро, с бульканьем месит ногами дно, подгребает под себя ил, чтобы побыстрее выбраться на берег, передернул затвор. – Н-назад, мужик!

Лесник охнул, осел, погружаясь в воду по самое горло.

– Ты чего, ты чего, парень? – печеная краснота на его лице посветлела и обесцветилась, голова сделалась белой, даже уши – давленые, словно у борца, лопухи, и те сделались белыми, будто этот мужик никогда не видел солнца. – Положь оружие!

– Как бы не так! – Сметанин отступил назад, лесник, словно привязанный, потянулся за ним из озера, выполз из озера и хлопнулся на колени.

– Прошу тебя, отдай карабин, – лицо его перекосилось, съехало на один бок, набухло слезами, – ну прошу тебя, парень…

– Не надо, не проси! – жестко отрезал Сметанин.

– Меня же засудят, – лесник согнулся в поясе, хлопнул кулаком по земле, – упекут…

– Плевать!

– У меня – дети!

Вопрос философский, у всех есть дети, у Игоря тоже есть; если поковыряться, походить по следам да по бабам, с которыми он имел дело, с десяток точно наберется… Их тоже жалко. Ну и что из этого?

– Отдай, Христом Богом прошу тебя, парень… Отдай карабин! – Лесник заревел в голос, но Сметанин больше не слушал его, задом вдвинулся в кусты, порвал себе штанину – слишком уж цепкими оказались хилые прутики, – и вскоре оказался на поляне, где его поджидала Раиса.

– Уходим! Скорее!

– Ружье? – удивилась та. – Где взял ружье?

– Где взял, где взял… Купил! Знаешь такой анекдот?

Раиса со стоном поднялась – дорога доставалась ей труднее, чем Сметанину, оправила на себе помятую одежду.

– Потерпи еще денек, – смягчившись, попросил Сметанин, – максимум полтора дня, дальше будет легче. Нам только бы добраться до железной дороги.

Она покорно наклонила голову. Временами Сметанину чудилось, что он слышит сзади слезные вскрики обезоруженного лесника, и тогда он резко останавливался, оборачивался в охотничьей стойке, лицо его делалось каким-то металлическим, узким; если лесник потянется за ним, придется стрелять, иначе этот догонит их и навалится ночью, на щеках его напрягались желваки, и Раиса жалкими глазами поглядывала именно на эти желваки.

– Ты чего, Игорек?

– Слышишь что-нибудь, нет?

– А чего?

– Голоса. Люди говорят… Слышишь? Вскрики… Кричит кто-то.

– Нет, ничего не слышу, – обмирающим шепотом произносила Раиса, она боялась встречи с человеком больше Игоря, потемнела, постарела, ссохлась за какие-то два дня, сделалась не похожей на себя, но Сметанин этого не замечал – на то, чтобы разобраться в ее душе, поковыряться, понять, что к чему и сделать отбор, одно оставить, а другое вымести, требовалось время, а времени у него не было. Он спешил, да и в душевном розыске, в копании психологическом он не был мастаком и не замечал страданий своей спутницы. В спешке человек вообще мало чего замечает.

– Совсем ничего не слышишь?

– Ветер, похоже, – неуверенно проговорила шепотом Раиса, – ветер, когда в лесу, вообще любит бормотать, подделываться под человеческий голос, вскрикивать… Ветер, больше ничего нет.

– И шагов никаких нет?

– Ничего не слышу.

– И я не слышу. Значит, никого нет. – Игорь вздохнул облегченно. – Мы в тайге вдвоем…

– Ты же летчик, вон сколько медкомиссий прошел – счет им, наверное, потерял. У тебя же слух – стопроцентный, раз не слышишь – значит, никого нет. – Раиса огладила рукой истертое ложе карабина. – Это из-за ружья? За нами могут гнаться?

– Могут, – коротко ответил Сметанин и устремился вперед, в настороженное зеленое пространство, в опасную неизвестность – под каждым кустом могла оказаться засада, из-под каждой ветки мог высунуться ствол и пока на него не началась охота, надо было достичь железной дороги.

Жаль, патронов в карабине было мало – всего пять штук, одна обойма, когда он изымал оружие у лысого пряника, не подумал о патронах – из головы выпало, да и не до того было, но и пять штук – это пять чьих-то смертей…

И вообще неплохо было бы подстрелить какого-нибудь лопоухого олененка и вдоволь нажарить мяса, поесть супа-шурпы – консервы надоели очень, уже лезут из горла назад, хотелось свежатины, так хотелось, что слюна во рту сбивалась в неприятный твердый комок, закупоривала дыхание.

Вечером они сделали привал у тихого, с недоброй шумной водой ручья – вполне возможно, золотоносного, хотя никаких следов промысла на нем не было, – Сметанин нашел тоненькую, пробитую козьими копытами тропку, ведущую к воде, и залег около нее с карабином.

Поплевав на палец, определил, откуда тянет ветер – очень важно было, чтобы ветер уносил его дух в сторону, на тот берег ручья, – остался доволен: лег он точно. Против ветра. Как опытный охотник. Козы, когда подойдут, его не почувствуют. А вообще хорошо, если бы где-нибудь рядом оказались соленые камни. В тайге много мест, где соленые камни проступают из земли на поверхность, они словно бы выплывают из нее, с каждым годом все больше, но в размерах не увеличиваются – лесное зверье слизывает их, выкусывает зубами целые куски – звери любят соль.

А с другой стороны, что есть, то и есть, звери выходят здесь не к камням, а к воде, тропка им известна, а раз тропа ведома, то сюда они придут снова.

Первым появился лось. С шумом, с хрустом, с пугающим фиолетовым светом, брызгами выплескивающимся из глаз… Он был опытный, человека почувствовал, злобно зафыркал, захрипел, взбил копытами землю и точно бы попробовал выбить дух из незваного гостя, но почувствовал запах горелого ствола, ружейной смазки, свинца и поспешно отвернул в сторону, вломился в лес с такой силой, что по стволам деревьев только стон пошел.

Охотник перевел дух – лось, если обозлится, может даже на автомобиль пойти и перевернуть его… И перевернет запросто, проткнет рогами, изувечит, коли это будет не грузовик, а какая-нибудь негромко пукающая тихоходная легковушка; слабого же человека с ног одним плевком может сбить, опрокинуть… Как верблюд.

Минут через сорок пришли козы. Сметанин не видел их в сгустившемся предночном сумраке, только слышал, ощущал их: слишком неприметен был козий шаг, слишком неслышимым дыхание, Сметанин щурился до боли, стараясь ухватить глазами какой-нибудь промельк, движение серого в сером, но все было безуспешно, он не видел ничего. Оставалось одно – довериться слуху и стрелять на звук.

Он так и сделал и удивился, когда в воздух в