Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

же начинал ненавидеть и Раису. Не прежнюю Раису, которая нашла место в его душе – немного испуганную, доверчивую, словно домашний зверь, а нынешнюю – жесткую и сварливую. Хоть и боится он остаться один, а может случиться так, что он поставит на ней крест.

Душа человека сложна, похожа на бутерброд, состоящий из нескольких слоев: на хлеб намазано масло, в масло засунута сардинка, сардинка покрыта повидлом, в повидло вдавлена скибка сыра, сыр сверху зашпаклеван горчицей, к горчице приклеен блин со сметаной, в сметану влита ложка меда, на мед, сметану и блин положен большой кусок ржавой селедки и так далее. У человека бывает виден только верхний слой, да еще чуть-чуть – второй, мездра верхнего слоя, некий поддон души, а что дальше, в третьем, четвертом и пятом слоях, – не знает никто. И никому это не разобрать. Особенно, если речь идет о женщине.

Кто знает, что находится у Раисы, например, в четвертом слое? Может, там заложен некий биологический механизм, заставляющий человека быть каннибалом? Вот в следующий раз он не сумеет поймать рыбу, не завалит дикую козу – а он точно не сумеет ее завалить, не из пальца же стреляют, не добудет из-под земли кусок окорока и бутылку хорошего вина, любимого избаловавшейся на торговом изобилии Раисой, закемарит, усталый и предельно ослабший, и Раиса возьмет да придушит его, а потом прямо в одежде сунет запекаться в костер.

Тьфу, тьфу, тьфу! Приблазнится же такое! Он едва подавил в себе горький вздох, посветил факелом – смола в суке выгорела, огонь сделался блеклым, вот-вот совсем угаснет, – вгляделся в дно: не видно ли где удлиненной темной торпедки? От напряжения в глазах выступили слезы, в них замерцали колючие пятна, образовались кривые радужные полосы… Рыбы не было, и Сметанин, побродив еще немного по ручью, повернул к берегу.

– Ты не простудился? – заботливо спросила Раиса, и это проявление тепла вызвало в нем душевное щемление: как все-таки хорошо, когда о тебе кто-то беспокоится!

– Признаки малой сопливости есть, а как будет дальше – посмотрим.

На берегу, при свете второго факела, – первый, уже совсем сдохший, Сметанин швырнул в воду, – они почистили и выпотрошили ленков. У Раисы оказался припасен пучок дикого лука – сорвала днем на ходу, но не сжевала его, а решила приберечь на вечер, и вон как вышло – лук оказался очень даже к месту, она кинула его в варево. Нашлась и пара картофелин, – и очень скоро в воздухе возник вкусный, забытый дух домашней пищи.

Через двадцать пять минут уха была готова.

– Завтра сворачиваем к железной дороге, – объявил Сметанин.

Разъезд Самоедовка был назван так в честь одного отшельника, имени которого никто не знал, – он никогда никому его не сообщал и вообще ни с кем не разговаривал, – отшельник топал пешком с запада в Сибирь, по дороге захворал и слег около угольного сарая, находившегося в этом месте. Сарай, судя по всему, построили, как заначку на случай, если у паровозов новой транссибирской царской магистрали на длинном перегоне кончится уголь и вода…

Но уголь сюда не завезли, сарай оказался лишним, и сторожа, казавшегося поначалу нужным, отозвали. Сарай так и остался пустыми и незаселенным. Бродяга был нерусским – греком либо хорватом, с орлиным носом, антрацитово-черными немигающими глазами и такой жесткой, крупной щетиной на щеках, что каждую волосинку, как проволоку, можно было закручивать щипцами.

Магазинов поблизости не было, коробейников, передвижных лавок и тому подобное – тоже, грек, когда выздоровел, осел в сарае жить, утеплил его на зиму, набрал, как белка, грибов и орехов. Намастерил разных ловушек и петель, успешно промышлял, добывая зайцев, тетеревов и рябчиков, однажды в стальную петлю взял даже медведя и, изловчившись, раскроил ему голову колуном, натопил полтора ведра сала, наделал колбас и окороков – в общем, жил тем, что добывал.

А что добывал, то и ел, то и на ноги обувал, на себя надевал, денег никаких никогда не имел, да они ему и не были нужны…

Потом на том месте был определен разъезд – слишком уж длинным посчитали (в который уж раз) перегон от одной станции к другой, по дороге необходима была передышка, сарай у бродяги отобрали, но чтобы увековечить его пребывание в казенном складском помещении, назвали разъезд Самоедовкой.

К Самоедовке Сметанин с Раисой подошли в полдень – солнце висело над самой головой, воздух звенел от комариного писка, денек выдался хороший, только вряд ли он до конца выдержит характер – к вечеру, часов в пять, обязательно посмурнеет, небо подгниет с краев, прогнется, и на землю упадет дождь.

Парило, от земли исходило душное влажное тепло – она отдавала небу свои соки, влагу, мокреть, все худое и хорошее, чтобы взять свое назад чистой облачной водицей.

Поезда на разъезде не задерживались, проносились мимо, но один из пятнадцати-шестнадцати проходящих все-таки отмечался, тормозил, чтобы немного отдышаться, устало урчал своей утробой, отдыхал несколько минут, потом лязгал буферами, колесами, железной начинкой и отправлялся дальше.

– Неплохо бы сесть на этот пассажирский. – Сметанин задумчиво покусал травинку. – Товарняки сейчас проверяют особенно тщательно, – он усмехнулся, – шпионов ищут… А как быть, если их нет? На пассажирском и затеряться легче, и туалет можно занять, если нагрянут востроглазые… В общем, дорогая Рая, давай приводить себя в порядок.

Вид у них, конечно, был не тот – одежда в приставшей смоле, в прозеленях, на коленях – «багажные отделения», пузыри, лица заморенные, бледность на щеках не имела ничего общего с благородной бледностью, – словом, видок такой, что всякий пэтэушник обратит внимание и, исполненный гражданского долга, позовет милицию. Надо подправить окраску, почистить перышки, навести лоск.

Это можно сделать только здесь, а в глухом лесу, среди комарья, мокреца – мелкой черной мошки, бурундуков, клещей, оводов и прочей пакости это даже затевать не стоит. Потребности никак не совпадают с возможностями.

– Все, Рая, поиграли в ооновских наблюдателей и хватит! Оттягиваемся назад до вечера, – скомандовал Сметанин.

Раиса поджала губы, развернулась и, громко ломая на ходу сучья, треща разным мусором, пошла в лес. Совсем ошалела от избытка собственной желчи баба – кухни ей, язвительных соседей, с которыми можно отточить язык, не хватает. Сметанин с трудом подавил в себе злость.

Но если уходит одно чувство, возникает другое – свято место пусто не бывает: на смену злости явилась слезная, какая-то опустошающая жалость – ему сделалось жаль себя, жизнь свою, все на свете, даже Раису и милиционера, которого он уложил из карабина, – на что уж был человек негодной профессии, но и того стало жаль.