Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Он прижал руку к горлу, помял пальцами маленький аккуратный кадык, хотел попросить Раису: «Ну, давай не будем ссориться», но сил на это не хватило, и он, опустив голову, побрел за ней следом, так же, как и она, не обращая внимания ни на треск под ногами, ни на сучки, цепляющиеся за одежду.

Пока шел, ему казалось, что он совсем перестал видеть, ноги едва тащили его по какому-то студенистому зеленому месиву, сливались с ним, с травой, с сучьями, сами были травой и сучьями, потом он уже не ощущал ни травы, ни сучьев, в горле словно бы сидел кляп. «Ладно, ладно… Главное – выбраться отсюда, а дальше видно будет, как быть».

– Если кто встретится здесь, давай изображать из себя влюбленных, собирающих ягоды, – сказал он и понял, насколько это предложение глупое и смешное, и, продолжая пребывать в прежнем ослеплении, обреченно махнул рукой: сказал и сказал… Плевать на то, что он сказал!

К вечеру на разъезде остановился длинный тяжелый товарняк, едва не заняв все пространство целиком, рядом с товарняком замер пассажирский, идущий на Урал, в город Свердловск. Сметанин понял, что момента удобнее этого не будет и тихо скомандовал Раисе:

– На выход! – Неспешно двинулся к поезду. Шаг его был вроде неспешным, но в ту же пору таким, что Раиса едва поспевала за ним и вскоре выдохлась:

– Погоди минуту!

Он остановился, обернулся с улыбкой. Она впервые увидела у него такую улыбку – неживую, словно бы приклеенную к лицу, и съежилась, сразу становясь маленькой, испуганно глянула на Сметанина: это был совершенно иной Сметанин, которого она никогда раньше не видела и не знала.

– Ну, выкладывай свое желание, дорогая рыбка! Выкладывай!

– Сердце обрывается… Устала.

– Ах, устала, – Сметанин сочувственно склонил голову набок, – серебряные туфельки жмут, корсет давит на желудок. – Он сжал зубы, сдерживая себя. – Парчовое платье стеснило дыхание – слишком много на нем дорогих каменьев… – Улыбка у Сметанина по-прежнему была неживой, глаза холодными, жесткими. – Сочувствую, – сказал он, но в глазах не было сочувствия.

Он цепко ухватил ее за руку, дернул, увлекая за собой, Раиса захныкала, покорно заперебирала ногами следом – что-то в ней разладилось, движения не согласовывались друг с другом, от кухонных капризов не осталось даже чада. Сметанин подавил ее волю, подчинил себе жесткостью, незнакомым холодом. Раиса поняла: если понадобится, он ее убьет. Даже задумываться не будет. Как тогда в самолете. Тогда ведь она спаслась случайно. Второго спасения, второго чуда не будет.

Лицо у Сметанина неожиданно обвяло, сделалось совсем иным, чем минуту назад, – каким-то растерянным: он подумал о Шайдукове… Два раза Шайдукову помогали неведомые татарские боги, вывели на Сметанина, но в третий раз не помогут – есть закон парности случаев, но нет закона трехкратности, – и все-таки надо оглядываться, быть осторожным.

Он обернулся – Раиса покорно тащилась следом с зареванным, каким-то обреченным выражением в глазах, горизонт был пуст, на флангах тоже не было никого, а впереди стояли два поезда.

И – никаких татар с милицейскими погонами!

– Быстрее! – резким окриком, словно плеткой, подогнал Раису Сметанин, вновь дернул за руку, и Раиса отозвалась на окрик жалобным всхлипом:

– Г-господи!

Загадочна натура женская – только что была сварливой, неуступчивой, жадной, а сейчас – сама покорность, обреченность, вызывающая гордость… Эта тактика любого мужика собьет с ног. Впрочем, и мужская натура не лучше женской, сильные мира сего также бывают загадочны и непредсказуемы.

До пассажирского поезда оставалось совсем немного, метров двадцать всего, как вдруг Сметанин увидел справа, на узком безлюдном проселке, пыльную точку. Мотоцикл!

– Рая, внимание! – предупредил Сметанин спутницу и сделал резкое движение влево, к молодому ельнику, почти вплотную подступившему к разъезду, через пару лет ельник сможет расти даже на самоедовских путях, – втянул Раису в душный смолистый полумрак.

– Что случилось? – прерывистым шепотом спросила Раиса.

– Посадка на поезд отменяется.

– Чего так?

– А вон, смотри! Тот самый мент едет.

– Господи! – прошептала Раиса, глядя, как к разъезду подруливает запыленный Шайдуков в железном дорожном горшке с надписью «ГАИ», надетом на голову. – Он нас окончательно добьет!

Губы у Сметанина побелели, стали сухими, злыми.

– Ему либо бог, либо черт помогает. – Сметанин бессильно вздохнул. А ведь так оно и есть – в трех разных местах они выходили к дороге и в трех разных местах, отделенных друг от друга десятками километров, обязательно оказывался этот человек. Ну кто его наводит на Сметанина? Радары, космические силы, ангелы небесные, цыганки из кочевого табора, деревенские ворожеи? Сметанин нащупал в кармане газовый баллончик.

Шайдуков неспешно слез с мотоцикла, снял с головы белый железный шлем, бросил его в коляску, под чехол, из коляски достал фуражку, пригладил волосы, чтобы над ушами ничего не топорщилось, способные придать образцовому милиционеру вид нетрезвого бурсака, – медленно двинулся вдоль пассажирского поезда. На гигантский товарняк, в котором для зайцев было много места, он не обращал никакого внимания.

«Вот ведь чутье! Как у сторожевой собаки, – запоздало изумился Сметанин. – Угадал, что мы будем садиться не в товарняк, а в пассажирский. Ну кто его навел на это, кто?»

Что делать дальше, Сметанин не знал – этот деревенский милиционер был непредсказуем, не подчинялся логике, его невозможно было просчитать, – наверное, он не был человеком, был кем-то еще, кровь в нем текла совсем иная, чем в других людях. Во всяком случае, посадка пока отменялась. Но и уходить назад, в тайгу тоже было нельзя – татарин может вспрыгнуть на свой примус и ускакать, и тогда семафор снова зажжет им свой зеленый свет.

А если он не ускачет, а направится сюда, в ельник? Сметанин сжал в руке газовый баллончик: если направится, то будет достойно встречен. Важно только внезапно произнести: «Здравствуйте!»

У двух вагонов Шайдуков задержался, переговорил с проводниками, на несколько вагонов вообще не обратил внимания, а вот один удостоил особой чести – неспешно забрался в него и утянул с собой проводника.

У Сметанина гулко застучало сердце: самое милое дело – одолеть сейчас немногие метры, отделяющие ельник от поезда, и сесть в вагон, уже проверенный Шайдуковым… А если проводник стукнет или поведет в сторону бровью: у меня, мол, незваные пассажиры?

Но, с другой стороны, Сметанин полагал, что проводники не любят милицию так же, как и он, у них для этого есть все основания.

А если хитрый татарин решил сделать обманное движение: знает, что Сметанин с подружкой сидит в ельнике и теперь выманивает его?

Тоже вряд ли. У милиционера на поясе болтается тяжелая кобура, восемь патронов в обойме, загнанной в рукоять «макарова», и еще восемь