Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— Ну, сюда им путь заказан по многим причинам.

— Ты правда сделал, что хотел?

— Оно само как-то сделалось, — тоже не сразу ответил Зарубин. — Так, как должно было, так и сделалось. И давай больше не будем об этом. Главное, что мы с тобой здесь и в полной на сегодняшний день безопасности. А вот твой спаситель, пока не разберется что к чему, может ошибок понаделать. И вообще…

Он замолчал, прислушиваясь к громыхнувшим вдалеке раскатам грома и неожиданно скрипнувшей после этого в сенях входной двери. Потом скрипнула еще одна дверь, и в комнату, в которой они сидели, осторожно вошел и замер у входа мокрый и, судя по всему, совсем недавно родившийся жеребенок.

— Чего встал? — послышался из темных сеней чей-то голос. — Тут все свои, не обидят. А может, и хлебушка поднесут или молочка выделят.

— Ой, какая прелесть! — сорвалась с места Маша и, подбежав к растерявшемуся жеребенку, стала осторожно его поглаживать, стирая с гривки и со спины крупные дождевые капли.

— Сдурел немного со страху, — сказал вошедший следом худой высокий и, казалось, нескладный с виду человек, в котором Олег без труда узнал бы незнакомца, похитившего и вернувшего ему на взлобье увала ружье и оставившего как извинение за причиненное беспокойство туес с черникой.

— Ему день всего возрасту. И тот не полностью, — стал объяснять вошедший. — Мамка поначалу все, как положено, исполнила. Признала, покормить изволила. А как гроза в полную силу вошла, сдурела маленько. В тайгу подалась. И то сказать — молнии совсем рядком с ихним проживанием лупят и лупят. Все в Ульянову падь норовят. Пять штук насчитал. Там ране у нас кузня стояла… Потому, может?

Присев к столу, он вытер мокрое от дождя лицо и, видя, что все ждут продолжения его рассказа, стал рассказывать дальше.

— Ульян кузнец наш был. Бабушка вон сказывает, диво, какой кузнец. Один двенадцать пар подков скует и гвоздей по шесть штук на копыто накует. И двенадцать коней подкует в день. Один! Диво, а не кузнец. Деда моего и Ульяна первыми из здешнего населения извели. Не захотели они по чужой мерке тутошнюю жизнь менять. А этот, — повернулся он в сторону все еще дрожащего жеребенка, — от молний этих сдурел со страху. Да и матка еще подалась неведомо куда. Думаю, отведу в школу. Люди там сейчас понимающие. Отойдет, и все путем будет, как полагается.

— А как полагается? — спросила Маша.

— Так все так же. Отогреться, успокоиться, правильное понятие о жизни получить.

— Правильное — это какое? — не унималась возбужденная происходящими с ней в последнее время событиями Маша.

Встревоженный отец не отводил от нее глаз, хорошо зная по прежнему опыту, что подобная растревоженность дочери может перейти в истерический припадок с последующим многодневным молчанием и отрешенностью от всего происходящего.

— В неведомую сторону не забредешь, вот и правильно будет, — неожиданно подала голос сидевшая в стороне и до того еще слова не сказавшая древняя старуха, которую Зарубин, знакомя с нею пришедших, назвал «хозяйкой», на что та что-то неразборчиво пробормотала и, усевшись в темном углу, стала внимательно приглядываться и прислушиваться к происходящему.

— Вы сказали «в школу». А где у вас тут школа? — не унималась явно выбитая из колеи Маша.

— Тут и находится, — неожиданно улыбнулся вошедший. — Тебя, красавица, как прозывают?

— Дочка моя. Мария. Я вам рассказывал.

— Я понимаю, что тут. А где? — настаивала Маша. — Очень посмотреть хочется. А ученики тоже есть?

— Ученики тоже имелись. Вот за этим столом все и размещались.

— Никого не осталось, — пробормотала старуха. — Одни мы с Никитой из прежних здесь обретаемся. Внук он мой. Мне-то уже за век, считай, перевалило. Сколь лет ожиданием с ним обретались, надежду скарауливали. Пока отец твой не объявился. Потом Поленька согревать стала. Теперь вы вот. Куда лучше-то? Глядишь, и детки в школу еще прибегут.

— Жеребеночек уже прибежал, — неожиданно засмеялась Маша. — Дрожит бедненький.

Поленька, высвободившись из-под теплой руки брата, тоже подошла к жеребенку. Почуяв исходящее от нее тепло, он прижался к ней и сразу же перестал дрожать, успокоился, несмотря на то, что гром громыхнул еще сильнее.

— Ну а теперь мой черед, — сказал Зарубин. — Я Василию обещал рассказать все, что знаю. Тебе, Машуль, тоже не помешает понять, с чего все начиналось… Как было, как сложилось, куда дальше шагать, как наше общее существование устраивать.

С чего бы начать? Честно говоря, начальных подробностей и сам толком не знаю. Хотя копал, читал, расспрашивал, изучал…

С самого начала прошлого века все начиналось. А век, сами знаете, какой обозначился. Все и всех сверху донизу переворошило. И конца до сих пор не видать. Соображаю, что каждый этот конец должен сам для себя обозначить — куда следующий шаг сделать? Иначе как наша хозяйка сказала, «забредешь в неворотимую сторону». Ладно, это все философия. Давайте к тому, что здесь произошло и что сегодня имеем.

Поначалу поселились тут всего двое. Казак Иван Рудых и вроде как помощник его или воспитанник, если хотите. Лет пятнадцати-шестнадцати. Никита. Прибился он к нему как-то. Не то со староверского дальнего скита сбежал, не то с Бодайбинских приисков.

— Никита Ефимович. Дед это мой, — пояснил Василию и Маше человек, присевший у дальнего конца стола и внимательно прислушивающийся к рассказу Зарубина.

— Документов о его происхождении я так и не разыскал, — продолжал Зарубин. — Да и какие тогда тут документы? А поселились они здесь не потому, что так им приспичило. По причине, можно считать, государственной. Чтобы захороненное погибшим казацким конвоем золото уберегать.

Ну, о золоте потом, сначала о них. За несколько лет ожидания, когда про них вспомянут, они тут неплохо обустроились. Лошадьми где-то обзавелись, кулигу в хорошем месте расчистили, вполне добротное первоначальное жилье срубили. Хорунжий Иван, когда в своем помощнике окончательно уверился, к ближайшему жилью временно подался, чтобы попытаться разузнать, что и как, почему их позабыли, хотя не должны. Дело вроде как казенное, государственное, как он считал, а который уже год ни слуху ни духу. Значит, что-то не так. Видать, с теми, кто ушел, что-то неладное получилось. Очень даже правильно он думал. Когда-нибудь расскажу, хотя и с чужих слов. Не то чтобы их совсем позабыли-позабросили, а просто, как сейчас говорят, не до них было. Прежнее государство к своему концу торопилось, а новые обстоятельства еще только обозначались. Растерянность насчет ближайшего будущего повсеместно в тамошней российской атмосфере поселилась. Вот и никак