Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

государя Петра и был им послан в учебу. Однако после смерти государя фортуна, как это бывает, отвернулась от него: за участие в заговоре против «светлейшего» Меньшикова был он бит кнутом, лишен чинов и наград и сослан в Сибирь. После же смерти оного как «человек полезный» был восстановлен в должности и назначен Начальником Охотского порта.

Казалось бы, такой человек должен быть рад тому, что именно Охотск выбран форпостом дела столь величественного и гигантского. Было к чему приложить силы — стремительно растущий порт нуждался буквально во всем, а более всего — в грамотном руководстве. А там, глядишь, и былые грехи простятся новыми заслугами…

— Каналья! Сукин сын! — бушевал тем временем Шпанберг. — Указ Сената ему не указ! Месяцами ржавого гвоздя выдавать не соизволит! Знали б вы, каких трудов мне стоило, чтобы корабли-то те, что в порту стоят, выстроить! И ведь в том году еще со стапелей спустили! Вышел бы в Японскую экспедицию еще в июле, Христом Богом клянусь! Но от вас груза нет, от Шкворня — снега зимой не выпросишь! Вот и пришлось обратно днища сушить! А людей кормить — чем? Голодаем, видит Бог, писал капитан-командору, — голодаем! А тут еще сволочь эта красномордая доносы на меня в самый Петербург пишет, будто б я имущество казенное разворовал и шкурами торгую! Да я его… А сам, прости Господи, днями целыми гульбу устраивает с девками да вином, а пьяным делом блажит несусветно! Меня клялся в карцер засадить, да корабли мои пожечь!

— Остынь, Мартын Петрович, — урезонивал его Чириков. — О делах в Охотске капитан-командор уже в Петербург отписал. Найдут на него управу!

— Уж мне ли не знать, сколь скользок сей угорь! — не унимался Шпанберг. — Не впервой в здешних-то местах хаживаю! Уж отстраняли каналью! Уж отсылали! А вон вернулся и пуще прежнего шалит! Нечем заняться! Доносить на меня вздумал! Убью Hurensohn![82]

Шпанберг расходился все круче, из углов рта полетела слюна.

— На этот раз дело верное, — тихо сказал Чириков. — С вестовым капитан-командор велел передать, что указом императрицы нашей отстранили его уже. Однако ж приказ в Сенате застрял, замену ищут.

Шпанберг резко замолчал, потом расплылся в неприятной улыбке.

— Значит, вот как…

— Вот так, — с нажимом произнес Чириков. — А потому, Мартын Петрович, надо нам наше дело делать.

— На поклон не пойду, — с вызовом бросил Шпанберг. — Хоть сам Беринг пущай приказывает. Не согну шеи перед поганой вшой!

Чириков вздохнул.

— Что ж, придется нам, Ксаверий Лаврентьевич.

* * *

— Кто посмел ко мне на глаза эту погань впустить! — послышалось со входа.

Дом Скорнякова-Писарева посрамил бы и иные особняки в Петербурге: о двух этажах, да с подъездной аллеей для экипажей. Однако рядом с кособокими избами и разбитой колеей смотрелся он не величественно, а как-то по-варварски дико. Внутри дом был столь же странной смесью роскоши и дикости — медвежьи и волчьи шкуры на полу соседствовали с дорогими китайскими вазами и стенами, затянутыми узорчатым шелком. Хозяина они нашли в кабинете, отнюдь не расположенного к приему.

Следом за Вакселем и Чириковым ввалился лакей в ливрее с золотым позументом и с рассеченной губой:

— Не вели казнить, Григорий Григорьевич, батюшка! Сами оне вперлись, супостаты!

— Доброго утречка! — звучно поздоровался Чириков, одетый, как на парад. — Людишки твои непонятливы очень, так что пришлось вразумить, уж извини, Григорий Григорьевич! А дело у нас казенное. Капитаном-командором Берингом посланы спросить с тебя все то, что ты властью своей к экспедиции Камчатской и Японской выдать должен.

Скорняков-Писарев, — грузный, растрепанный, — в залитом вином халате сидел в бархатном кресле. На коленях его восседала крестьянская девка с круглым веснушчатым лицом и растрепанном косой в платье, достойном княгини. Она тоже была пьяна.

— Это что за мразь мне «тыкать» смеет? Да я тебя… — Скорняков-Писарев скинул девицу с колен и потянулся к пистолету. — Я — бомбардир Преображенского полку, самого Петра Лексеича брат и соратник! Слыхал ли, сопляк! Вон, не то стрелять буду!

— Стреляй! — Чириков стоял, расставив ноги, в упор глядя на ополоумевшего хозяина. — После сам застрелишься!

В мутных глазах Скорнякова-Писарева что-то промелькнуло, но пьяный кураж пересилил, и палец лег на курок.

— Это мы еще поглядим! — прохрипел он. И выстрелил.

В то же мгновение Ваксель сделал быстрый шаг вперед и рубанул ладонью по стволу пистолета. Пуля прошила пол рядом с обеспамятевшей девицей. Ваксель схватил стоявшую на столе корчагу с квасом и одним махом вылил ее на голову хозяину. Квас оказался с мороза. Какое-то время Скорняков-Писарев мог только моргать, разевая рот, как выброшенная на берег рыба.

— Уж не обессудь, Григорий Григорьевич, — ласково сказал Чириков. — С волками жить — по волчьи выть!

Губы Скорнякова-Писарева затряслись:

— Сволочи вы, сволочи, — вдруг жалко заскулил он. — Старика опального позорите! Вломились в дом, как тати! Защищаться вынудили! Буду писать на вас в Сенат! На всю вашу иноземную банду!

— Уверен, что в Сенате ваши художества оценят достойно, — проронил Ваксель. — А покамест извольте наше нижайшее прошение на выдачу всего необходимого подписать.

С этими словами он вытащил из-за обшлага камзола и выложил перед Скорняковым-Писаревым лист бумаги. Услужливо пододвинул чернильницу. Чириков тем временем поднял с пола девицу и вручил ее остолбеневшему от ужаса лакею:

— Ступай-ка лучше барышню в чувство приведи. — И вытолкал взашей.

— Ну-с, Григорий Григорьевич. — Чириков подошел с другого края стола, ненароком положил руку на пистолет. — Выстрел-то твой весь Охотск слышал. Люди наши мной предупреждены, куда мы и зачем направились. Командор дал мне приказ добыть от тебя все необходимое для экспедиции любой ценой. Да еще передать велел с глазу на глаз, и приватно: мол, Указ государыни о твоем, Григорий Григорьевич, отстранении, уже подписан.

— Как? — ахнул Скорняков-Писарев. — Быть не может! Лжешь, сволочь!

Пистолет Вакселя немедля нацелился ему в лоб. Скорняков-Писарев раскрыл было рот что-то еще сказать, но, покосясь на шведа, передумал.

— Ты уж проверь, Григорий Григорьевич, — криво усмехнулся Чириков. — А пока суд да дело, искомое будь любезен выдать.

— А ежели не выдам? — набычился Скорняков-Писарев. — А ежели в холодную? И не таких там ломали!

Было видно, как он лихорадочно соображает, — не крикнуть ли своим холопам.

— Случись что, команда капитана Шпанберга разнесет за нас весь Охотск, — тихо сказал Чириков. — А у тебя, Григорий Григорьевич, заступников-то, судя по всему, не осталось. Ссылкой не отделаешься — виселица раем встанет! Довольно дурить! Так как?

— Обложили, супостаты! Обложили! — хмель, однако, со Скорнякова-Писарева от ледяного душа слетел окончательно, и он наконец осознал все происходящее ясно.

— А ну и черт с вами,