Мы больше не ваши обезьяны! Как миллионы людей погибли в Африке, а мир этого не заметил. С 1945 года до наших дней - Иван Игоревич Мизеров

И да и нет. Потому что Эфиопия и Сомали уже не были прежними. Для последней страны именно отсюда, с 1978 года, начинается отсчет все увеличивающегося, как снежный ком, клубка бед. Репутация диктатора очень серьезно просела, если прежде авторитарные методы были, наверное, наилучшими для управления Сомали, то теперь они стали наихудшими. Если раньше Барре все опасались, а потому слушались, то теперь в ответ на давление ему стали открыто не повиноваться. С 1981 года начинается формирование клановых ополчений и милиций – единая партийно-государственная структура и националистическая ирредентистская идеология были призваны как раз во многом побороть трайбализм, племенную раздробленность. Теперь они просто не работали. В страну притекли бывшие жители Огадена (к 1981 году на севере Сомали было размещено 400 тысяч беженцев), бойцы ФОЗС, а главное – много оружия. И все это превратило обстановку в Сомали в кипящий котел. Обострилась ситуация и в экономике – после свертывания сотрудничества с СССР сомалийские товары практически перестали пользоваться спросом. США и другие новые союзники давали кредиты – но исключительно на вооружения. Только бывшая метрополия – Италия, пыталась развивать инфраструктурные проекты. После 1985–1987 гг., когда приход к власти Горбачева и перестройка существенно пригасили накал военной напряженности и глобального противоборства, – СССР начал видимо сдавать свои позиции, про Сомали, необходимое исключительно как противовес Эфиопии, быстро забыли.

У Менгисту Хайле Мариама, к слову, дела обстояли не сильно лучше. Огаден в составе страны сохранился, но стоило войне окончиться, как вспыхнули с новой силой прежние проблемы. Главным образом – Эритрея, несравненно более важная для государства с экономической точки зрения. Если раньше тамошние повстанцы сражались в период 1974–1977 годов без покровителя и даже надежды его найти, то теперь США оказались весьма заинтересованы в том, чтобы, используя эритрейский рычаг, нивелировать эфиопскую угрозу, полностью сковать потенциальный источник распространения социализма. Борьба была кровавой, дорогостоящей, совершенно непохожей на то, что было в 1977–1978 гг., а скорее эдакий Афганистан в миниатюре. Если до 1986 года Эфиопия действовала в основном наступательно, опираясь на советскую поддержку, то после…

Роковым для всех стал 1991 год. Тогда был свергнут Сиад Барре в Сомали, после чего в стране, нарастая с каждым годом и даже месяцем, стал клубиться хаос и воцарилось безвластие. В Эфиопии в феврале 1991-го ВС страны потерпели окончательное поражение в Эритрее. 22 мая 1991 года руководитель Эфиопии Менгисту Хайле Мариам бежал в Зимбабве, а через несколько дней в столицу вступили отряды Революционно-демократического фронта эфиопских народов. Сейчас Эфиопия – одна из беднейших стран мира.

А в Москве, городе, куда ездили на поклон и Менгисту, и Барре, где решалось, кому побеждать, а кому проигрывать в Огаденской войне, быть или не быть Великому Сомали, цельной Эфиопии, в столице социалистической сверхдержавы, 25 декабря 1991 с Большого Кремлевского дворца было спущено красное знамя…

Во всем мире – и в Африке тоже начались совершенно иные времена.

Глава XI

Конго. Сердце тьмы

Африканский континент пережил громадное число конфликтов и войн, но те две взаимосвязанные между собой громадные бойни, о которых теперь пойдет речь, даже в этом богатом и обширном ряду – явления исключительные. Во-первых – по своему масштабу: количеству участников, жертвам, последствиям разного рода. Во-вторых – по своей сложности и запутанности. Мы начинаем беседу о Первой и Второй Конголезских войнах, которые кое-где именуют Мировыми Африканскими – и не зря. Так вот, этот тот случай, когда действительно, как говорится, без пол-литры не разобраться. Если раньше, когда автор этих строк давал определенную историческую ретроспективу жизни, отношений и противоречий тех или иных регионов Черного континента, то порой он, стремясь изукрасить свои тексты богатым ориенталистским орнаментом, уходил в прошлое немного сильнее, чем это было необходимо. Здесь – не так. Без пространных и обстоятельных пояснений то, что произошло на территории Заира/Конго в 1996–1997 и в 1998–2003 гг. будет просто непонятно.

С чего же начать? Не так-то легко выбрать! Со знаменитого геноцида тутси в Руанде (которой сам по себе заслуживает отдельной главы, а то и нескольких)? Нет, он и его последствия лишь усугубили кризис, который уже имел место быть. С рассказа о Мобуту Сесе Секо – одном из наиболее одиозных диктаторов Африки и выстроенной им системе? Тоже не то – проблемы Конго носили объективный характер, не завязываясь на личность одного лишь президента, что подтверждается и тем фактом, что Вторая Конголезская война грянула уже после его бегства из страны и смерти. Пожалуй, начать стоит с того, что мы еще раз вспомним, как устанавливались в Африке границы…

Важнейшей особенностью этого процесса было то, что если вначале притязания, как правило, шли после реального освоения, то затем, в конце XIX века, в 1880-х и 1890-х, ситуация изменилась на противоположную. Говоря проще, да, еще на ранней стадии колониализма было зачастую достаточно поставить на том или ином побережье крест, а после уплыть дальше, чтобы обозначить землю как свою. А испанцы с португальцами, как известно, и вовсе весь земной шар делили, прочерчивая прямую линию на карте мира. Вот только все это было крайне непрочным, эфемерным. И совершенно не признавалось странами-конкурентами. Те же голландцы плевать хотели что на Тордесильясский договор 1494 г., что на Сарагосский 1529-го, да и французы и англичане имели ту же позицию. Кроме того, нередко коренные жители тоже отнюдь не желали смиряться с тем, что короли каких-то лежащих за сто морей земель провозгласили их территорию своей собственностью, – и добивались успеха. В Индии, на Ближнем Востоке, в Африке неоднократно европейцев заставляли уходить из тех или иных точек, в которых они закреплялись, причем целенаправленно. Что уж говорить о каких-то абстрактных претензиях. О них и не знал-то никто!

Все изменил XVIII век и особенно первая половина века XIX. Разрыв в развитии между европейскими державами и всеми остальными (исключая США) стал таков, что военная победа сил колонизируемой страны над колонизатором стало вещью почти немыслимой. Да, исключения существовали – те же итальянцы, как мы помним, не дадут соврать, но в целом, они лишь подтверждали правило, а главное – метрополии оставались совершенно неуязвимыми для гипотетических контрударов. Если даже в ходе Опиумных войн, где сражались с такой громадиной, как Китай, население которого было сопоставимо с населением всей Европы разом – порядка 450 миллионов, угроза собственно территории Франции или Англии де-факто отсутствовала, то что уж говорить о других эпизодах. Чем мог ответить на вторжение, допустим, африканский халифат Сокото? Он мог сколько-то просопротивляться, а после – пасть. Это означало, что теперь вопрос был не в том, возможно или невозможно превратить какой-либо регион в колонию, а в том, кто и когда это сделает. Та же Африка стала восприниматься как совокупность «пустых», «ничейных» земель, которые остается лишь поделить.

Но как? Самый простой