Венценосец - Арсений Евгеньевич Втюрин

class="p1">– А чтобы ты лишнего не болтал, я к тебе пару своих телохранителей приставлю. Как только рот откроешь, они его кулаками затыкать будут. А когда без зубов останешься, твоё шипение никто понять не сможет!

Рюрик расхохотался собственной придумке, распахнул рукой дверь и уже в проёме хрипло произнёс:

– И всё же ты мой родич! Пытать тебя я не стану. Ежели захочешь поменять своё решение до казни, опустись на колени и положи руки на голову. Тогда я пойму, что жизнь для тебя важнее смерти, а потому помилую!

Он шагал через площадь в сторону хором и никак не мог решить для себя, правильно ли поступает.

Взгляд его скользнул по солнцу.

Оно поднималось всё выше и выше, отмеряя в жизни Радовита свой последний и совсем короткий путь по небу.

Глава 67

Удивительно, но вскоре старый худой слуга принёс ему большое деревянное блюдо с едой и осторожно, боясь разлить, поставил рядом с ним кувшин с холодным пивом.

– Похоже, паря, тебя нынче казнят, коли решили хорошо накормить, – тихонько шепнул он, с жалостью глядя на десятского. – Не знаю, каких делов ты натворил, но молодым уходить из жизни завсегда обидно. Даже мы, старики, за неё всеми своими силами цепляемся, внуков и правнуков увидеть хотим да на коленках подержать. А тут ты…

Слуга понурил голову, развернулся и, шаркая по земле подошвами грубых поршней, вышел из амбара.

Двое стражников развязали пленнику руки, оставив путы на ногах, и помогли ему сесть, прислонив спиной к бревенчатой стене.

– Поешь, однако, коли князь дозволяет, – пробурчал тот, что был постарше, и оба они вышли из амбара, оставив открытой дверь.

Руки Радовита сами собой потянулись к еде на блюде.

Последние три дня десятский почти ничего не ел, а только пил воду, да и то лишь когда её приносил кто-нибудь из сердобольных стражей.

Его пальцы судорожно рвали куски сочного мяса, запихивали их в рот, а зубы с каким-то остервенением ещё успевали впиваться в громадную краюху хлеба. Струйки пахучего пива текли по подбородку, заливая рубаху на груди, запахи пищи раздували ноздри, он даже слышал собственное рычание и прерывистое дыхание.

Как долго длилось это дикое обжорство, Радовит о том не думал. Остановился десятский, когда была доедена копчёная рыбина и выпито всё пиво.

Молодой человек почувствовал, как сладкая дремота начинает обволакивать мозг, а сытая тяжесть в животе так и заставляет тело лечь на землю.

Противиться всему этому уже не было сил…

Очнулся Радовит от того, что кто-то тряс его за плечо, а грубый голос почти кричал над самым ухом:

– Проснись, паря! Ишь, разоспался! Князь тебя велел на берег вести, подымайся!

Он попытался встать на четвереньки, но почувствовал, что руки связаны за спиной.

Стражники с двух сторон подхватили его под локти, сильным рывком поставили на ноги и потащили к выходу. А там их уже поджидали конные гриди.

Радовита, словно мешок, забросили на шею лошади, и сидящий на ней юный воин весело произнёс:

– Ну что, десятский, поскачем с ветерком или шагом поплетёмся?

Не дождавшись ответа, гридь хлестнул коня плёткой и, переходя на рысь, помчался к крепостным воротам. Вслед за ним неслись полтора десятка всадников.

Повиснув вниз головой, Радовит смотрел на мелькающие перед ним ноги лошади и отказывался верить, что вскоре всё может закончиться: этот день, трава, люди вокруг, грохот копыт, а самое главное – жизнь. Его жизнь!

Скакать пришлось недолго.

Шум толпы, свист и крики дали понять ему, что они уже на берегу.

Этого места он сызмальства избегал, хоть и приходил сюда из любопытства несколько раз вместе со своим отцом Хотимиром.

Здесь, у нескольких больших ветвистых берёз, по повелению князя палачи совершали казнь над душегубами и убивцами, которым не могло быть пощады за совершённые ими с особой жестокостью дела. Обычно в Новогороде за воровство имущества и даже смерть человека на виновника накладывалась вира. Она была разной. Всё зависело от тяжести содеянного. А вот головы рубили или на берёзу тягали в редких, самых страшных случаях. Только по княжому приговору.

И теперь на это место привезли Радовита.

Его сбросили с лошади на землю, и десятский, больно ударившись плечом при падении, невольно застонал, чем вызвал насмешки со стороны стоящих рядом людей.

– Что, паря, больно падать с высоты? А когда князя нашего убивал, о чём думал? – послышался чей-то ехидный голос. – Ничего-ничего, скоро в петле болтаться будешь, гадёныш!

Он хотел дерзко ответить этому человеку, но тут же увидел у себя под носом огромный кулак одного из телохранителей Рюрика.

– Если хоть что-то вякнешь, останешься без зубов, – мрачно и очень спокойно проговорил тот, пристально глядя на десятского. – Уж лучше молчи!

Похоже, князь выполнял своё обещание не дать ему сказать ни слова.

Несколько человек снова подхватили десятского на руки, быстрым шагом пронесли сквозь толпу и поставили под берёзой, прислонив плотно спиной к её стволу.

Не далее как в сажени от своего лица Радовит увидел верёвочную петлю и от ужаса даже зажмурился.

Какая-то слабость охватила всё тело, предательски проникла в ноги. Он пошатнулся и едва не упал подле корневища.

Гулкие удары сердца отзывались в ушах, в горле застрял противный горький комок, а глаза стали наполняться слезами.

И всё равно, даже стоя под виселицей, Радовит не мог до конца поверить, что ему придётся вот так просто и быстро умереть.

Как зачарованный, слушал он громкий пронзительный голос главного княжого бирюча Видбора, говорившего перед собравшимся людом о вине десятского и решении князя казнить его. Произносимые им страшные слова не доходили до сознания. Они, словно юркие воробышки, чирикнув, тут же куда-то пропадали, не соединяясь в единое целое. Одно лишь отложилось в памяти Радовита, что за нападение на князя и попытку убить его с давних пор установлена только одна кара – смерть.

Видбор закончил свою речь, и десятский увидел, как двое мужиков катят к стволу берёзы, у которой он стоял, толстый круглый чурбак. Радовит прекрасно помнил, что на него ставили приговорённого к казни, набрасывали ему на шею петлю, а верёвку в натяг привязывали к крупной ветке дерева. Палачу оставалось лишь выбить опору из-под ног человека, и ему уже ничего не оставалось, как болтаться в петле.

Не понимал десятский только одного: почему Рюрик решил его повесить, а не отрубить голову. Так обычно поступали с пойманными изменниками и предателями воинского звания. Как-никак, а ведь Радовит был ратником. И не простым воином. Десятским.