Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Сегодня утром, когда мы по обыкновению играли с ней, она вдруг поднялась с места, прошла в глубь комнаты, принесла откуда-то телефонный аппарат – брат-близнец того, что стоит у меня, – поставила его на окно и ножницами перерезала провод. С улыбкой. Затем отнесла куда-то обратно.

Добрых полчаса боролся с искушением проделать то же самое. Страх во мне рос с каждой минутой, но с ним – и радостное чувство: нравилось думать, что я нахожусь в такой синхронизации с любимым человеком, что не имею сил противиться. Да, сопротивляемость моя взаправду ослабевает. Соблазн победил. Я встал с кресла, притащил телефон к окну и перерезал шнур, а потом водрузил обратно на стол. Будто гора свалилась с плеч.

Вот как все было в действительности. Я сижу у своего стола; выпил чаю, горничная быстро забрала посуду. Спросил у нее время – мои часы лгут. Итак, сейчас уже пять часов пятнадцать минут. Пять пятнадцать, пять пятнадцать.

Я знаю, что если теперь подниму глаза, то Кларимонда сделает свой шаг. Сделает что-нибудь, что я должен буду повторить. Я все-таки поднимаю глаза. Она там – улыбается, стоит. Если бы только отвести взгляд!

Вот она подходит к занавеске. Она снимает шнурок – он красный, точно такой, как и на моем окне. Она делает петлю. Она навешивает его на крюк оконного переплета вверху. Она садится и улыбается.

Нет, то, что я ощущаю, нельзя называть страхом. Это ужасная, угнетающая оторопь, но ее я все же ни на что не желаю променять. Это неслыханный вид насилия над личностью, неумолимо-жестокого и вместе с тем чудного, желанного.

Я сейчас мог бы побежать к ней и сделать то, что она хочет. Но я жду, борюсь, как-то пытаюсь защититься. Вот опять, опять сижу за столом! Я быстро сбегал к ней и исполнил то, что она пожелала: взял шнурок, сделал петлю и навесил ее на крюк.

А теперь я не хочу более поднимать глаз и только пристально буду смотреть на лист в дневнике, потому что я знаю, что она сделает, если я еще раз посмотрю на нее… теперь, в шестом часу предпоследнего дня недели. Если я ее увижу, то должен буду сделать то, что она хочет, тогда я должен…

Не хочу на нее смотреть.

Смеюсь. Нет, это не я сам, а что-то смеется во мне. Известно, над чем – над моим «не хочу, не буду». Не хочу – и все же знаю, помню, что должен. Я должен на нее смотреть – должен сделать это… и это, и все остальное.

Я терплю единственно для того, чтобы еще продлить эти мучения. В страданиях, захватывающих дыхание, и заключается высшая услада. Я пишу быстро, так быстро, чтобы просидеть здесь подольше, чтобы протянуть минуты тех мук, что возводят в бесконечную степень блаженство моей любви.

Я знаю, что буду смотреть на нее, что встану, что повешусь. Но это меня не пугает. Это прекрасно… драгоценно по-своему. Что будет потом? Не знаю, не знаю, но счастье от моих страданий так непомерно велико. Верю… чувствую, что за ними должно последовать нечто совершенно сокрушительное.

Только не думать. Писать что-нибудь, все равно что, только быстрее, только бы не думать. Меня зовут Ришар Бракемонт. Ришар Бракемонт, Ришар Бракемонт. Ришар. Больше не могу. Нельзя. Я должен – нет, нет! – должен взглянуть на нее. Зовут Ришар Бракемонт. Нет, никогда больше. Ришар. Ришар Брак… кем?..

* * *

Не дождавшись ответа на свои звонки, комиссар девятого округа решил наведаться в гостиницу «Стивенс». Прибыв туда в пять минут седьмого, в номере он обнаружил тело Ришара Бракемонта, болтающееся в петле на оконной раме – точно так же, как останки трех предшественников. Только на сей раз на лице умершего застыло совершенно невиданное выражение – лицо исказил звериный ужас, широко раскрытые глаза почти вылезли из орбит наружу. Губы раздвинулись, обнажив крепко сцепленные зубы.

Между ними виднелся, перекушенный и раздавленный, огромный черный паук со странными фиолетовыми крапинками на брюшке.

На столе лежал дневник; прочтя его, комиссар без отлагательств направился в дом на другой стороне улицы. Там он убедился, что покои на втором этаже в последние месяцы не снимала ни одна живая душа – и все это время они, никем не обитаемые, пустовали.

Перевод с немецкого Г. Шокина

Человекубатор

В номере лондонского «Медицинского обозрения» от второго декабря была впервые опубликована коротенькая заметка, в скором времени перепечатанная всеми газетами мира.

Два медика из Эдинбурга, профессор Пейдскоттл и доктор Физмапп, после долгих экспериментов и нескольких неудачных прототипов наконец-то утвердили конструкцию человекубатора. Их чудо-изобретение изымало у человеческой самки яйцеклетку и выращивало в гармонии с законами природы – технология сама по себе прорывная, вполне способная вызвать радикальные изменения в жизни человечества.

Оба изобретателя пока держали подробности разработки в секрете, но оставалось надеяться, что в скором времени они смогут презентовать свое детище публично.

Прочитав заметку, я испытал жгучее желание довести до всеобщего сведения, что вообще-то идея человекубатора, машины, умеющей взращивать яйцеклетки, что взяты у самки человека, принадлежала мне и была впервые высказана именно мной, так что перед регистрацией патента стоило со мной по меньшей мере посоветоваться!

К сожалению, я человек недалекий – вместо того чтобы идею запатентовать, носил ее, лелеемую, в голове. Поэтому я и все мое отечество, к сожалению, будем, по-видимому, лишены тех огромных богатств, каковые посулило бы осуществление моей мысли. Но, по крайней мере, я хочу сохранить славу для нас обоих. Так как Пейдскоттл и Физмапп, ясное дело, приложат все усилия, чтобы оспорить право на первенство идеи человекубатора, я вынужден назвать двух единственных свидетелей, способных подтвердить мою версию всей этой истории!

Итак, эти свидетели:

1) содержатель частных школ доктор Шульц из Кепеника;

2) иностранка Фрида Кналлер (текущее местонахождение органам правопорядка неизвестно).

В ночь с четвертого на пятое ноября 1903 года, где-то в три часа, я в компании д-ра Шульца бродил по Фридрихштрассе. На углу Ораниенбургштрассе мы и повстречали эту Фриду Кналлер; и с ней Шульц имел интерес завязать знакомство.

Я почувствовал необходимость свести этих двух разных людей вместе, точно сваха, самым бесцеремонным способом, чтобы посмотреть, понравятся ли они друг другу. Если бы встреча вышла напряженной, я бы, конечно, не стал на них давить, но, так или иначе, мне предстояло заплатить за всю еду и питье для этих двоих. Вообще, было бы неплохо закрепить присущие мне щедрость и благородство