Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

все пространство, точно кровавый туман. Этот багрянец угнетал его; душа устремлялась к звукам, пробуждающим в ней ощущение близкого света. Но алое выступало на передний план и так – побеждало: все больше и больше свеч тем временем зажигал безмолвный слуга.

Лотар услышал, как редактор пробормотал сквозь зубы:

– Ну все, довольно этого…

Теперь зала была полностью освещена. Красное, казалось, покрыло своим властным сиянием всех и вся, и белизна невинных мелодий исчезала.

И вот от клавесина выступила вперед белая фигура – молодая девушка, закутанная в просторный белый халат. Она тихо вышла на середину залы, словно сияющее белое облако в багряном зареве. Красавица оказалась во всеобщем фокусе, замерла на миг, развела руки – и белая ткань халата, ничем не скрепленная, упала к ее ногам. Словно безмолвствующий лебедь, ткань целовала ее ступни, и бледность обнаженного девичьего тела выделилась на фоне алого нутра комнаты еще сильнее.

Лотар склонился вперед и невольно поднял руку к глазам.

– Какой вид… почти слепящий, – прошептал он.

Это была молодая, едва достигшая половой зрелости девушка, восхитительно юная, – не успевший раскрыться бутон. Гордая, суверенная невинность сочеталась в ней с манящим обещанием телесной услады, пробуждающим жгучую необоримую похоть. Ее иссиня-черные волосы, разделенные пробором посередине, завивались над висками и ушами и были зачесаны назад и собраны в тяжелый узел. Ее большие черные глаза смотрели на присутствующих безучастно, никого не видя. На губах ее играла столь же холодная бессознательная улыбка, полная сокрушительно-грозного целомудрия, а ее снежно-бледная плоть светилась так ярко, что весь окружающий багрянец будто отступил прочь. Ликующие юные ноты парили по зале.

Только теперь Лотар заметил, что у девушки на руке сидит кипенно-белый голубь. Она слегка склонила голову и подняла руку, и птица вытянула головку вперед.

Бледная дева поцеловала голубя. Она гладила его и щекотала ему головку, тихонько сжимала ему грудку. Белый голубь приподнял немного крылья и прильнул крепко-крепко к сияющей плоти.

– Голубь мира! – прошептал духовник.

И тут внезапным ожесточенным движением обеих рук дева вздернула птицу прямо над собой. Она запрокинула голову назад – и после, напрягши руки, разорвала тушку голубя на две половины. Красное хлынуло вниз – ни капли не попало на лицо девы, но по плечам и вздернутой груди, по сверкающей снежной плоти потекли длинные ручейки…

Все вокруг снова окутал алый туман; казалось, бледная дева тонет в чане с кровью. Дрожа от непонятной боли, она съежилась. Со всех сторон вдруг нахлынуло похотливое сияние; пол разверзся, как огненная пасть, и страшный красный провал поглотил бледную деву.

В следующее мгновение люк снова закрылся. Молчаливый слуга задернул занавес и быстро повел гостей обратно в приемную.

Казалось, никто не хотел сказать ни слова – все молча взяли свои уличные одежды и спустились.

Герцога нигде не было – он изволил куда-то запропаститься.

* * *

– Друзья! – сказал Динарди Лотару и шотландскому художнику, когда они вышли на улицу. – Пойдемте отужинаем на террасе у Бертолини!

Все трое отправились туда. Молча пили они шампанское, молча созерцали жестокий и прекрасный Неаполь, ввергнутый закатом в огненный лоск.

Редактор вытащил записную книжицу и записал несколько цифр.

– Кровь – восемнадцать. Голубь – четверка. Девушка – двадцать один, – пробормотал он. – Господа, на этой неделе я поставлю на рулетке эти три прекрасных числа!

Перевод с немецкого Г. Шокина

Янтарный суд

Когда я приезжаю в Кёнигсберг, супруги Леманн, владельцы янтарной лавки, всегда припасают для меня что-нибудь особенное: кусочки с инклюзами – муравьями, комарами, мушками, иногда жуком или даже крошечным перышком. И я, разумеется, покупаю – и мои сокровища дарят мне острое чувство собственной значимости.

Но потом я иду в музей янтаря, и моему ослепленному взору предстают шестьдесят тысяч инклюзов – нет, возможно, сто тысяч; точно не знаю… Там и улитки, и раки, и осы, и пауки, стрекозы, скорпионы, не говоря уже о многоножках, цветы, листья и целые букеты. Особенно я многое отдал бы за одну тамошнюю ящерицу – или хотя бы за ту блоху. Увы, музейные служители так жадны, что не дарят даже крошечного кусочка и ревностно следят, чтобы ничего у них не украли. У Леманнов – только белый, желтый или красно-коричневый янтарь; в музее же есть еще синий и изумрудно-зеленый. Жаль только, что этими чудесами можно лишь любоваться. Когда я с сожалением ухожу, собственные безделушки кажутся мне жалкими.

Фрау Леманн заметила, как меня это гнетет. Желая утешить, она рассказала, что есть кое-что гораздо интереснее музея, но эта коллекция не так доступна. Сама фрау Леманн знает о ней лишь понаслышке. Принадлежит она довольно необычному человеку – некоему доктору Каценкопфу (по крайней мере, он так себя называет). Остановился он в гостинице возле собора, но пытаться навестить его бесполезно: он никого не принимает. Единственная возможность встретиться с ним – навестить «Трибунал», трактир-подвальчик, где доктор Каценкопф каждую среду ровно в полдень обедает, сильно растягивая трапезу. Никто никогда не составляет ему компанию, но между пятью и шестью вечера он иногда оттаивает, и тогда есть шанс с ним познакомиться.

Итак, я снова отправился в «Трибунал» – воистину нигде в мире не найдешь лучшего бургундского. Мне нетрудно было заметить доктора Каценкопфа: он сидел в одиночестве за столом. Я сел рядом и принялся наблюдать. Это было широкоплечее существо, толстое и рыхлое, с короткими ножками, болтавшимися под стулом. Лицо – бледное, одутловатое, в черепаховых очках, за стеклами – водянисто-голубые глаза. Бровей почти нет, зато имеются густые, соломенно-белые волосы с длинной белоснежной прядью, падающей на лоб.

Невозможно было определить возраст этого доктора Каценкопфа!

Время от времени он вынимал из карманов – то из одного, то из другого – какой-нибудь предмет и подолгу разглядывал его. Это были огромные куски янтаря. Пил он «Кло Сен-Жорж», всегда по полбутылки. Стол рядом с ним освободился, и я немедленно его занял. Попросил того же вина, выложил перед собой все свои сокровища, стал подносить их к свету и созерцать. Сначала он не обращал на меня внимания, но постепенно насторожился.

– Дрянь, ничего больше! – рявкнул он от своего стола.

– То есть как – дрянь? – возмутился я. – Вы даже не рассмотрели мои образцы!

Я встал, подошел и сунул ему под нос кусок янтаря, где одиннадцать комаров застыли в балетном танце, образуя идеальный хоровод в форме кольца. С этой вещицей была связана забавная легенда, поведанная мне фрау Леманн, – якобы это даже не просто янтарь, а некая алхимическая линза, с чьей помощью