Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

и египтян; не исключено, что и у русских – тоже, в какой-то особо восхитительной форме. Суть такова: из бумаги вырезают буквы и разбрасывают их в беспорядке среди пшеничных зерен. Затем впускают красного петуха, и он, понятное дело, начинает клевать пшено – тут зернышко, там зернышко. С той или иной вероятностью буквы, сложенные поочередно там, где побывал своим клювом петух, соберут либо какое-нибудь страшное пророчество, либо полнейшую бессмыслицу; но опытный алектриомант даже по невразумительной мешанине согласных способен предсказать будущее. Очень увлекательная форма столоверчения, как по мне…

…господи боже ты мой, да любой идиот способен предсказывать будущее. Можно взять любую сподручную вещь – и заработать солидные суммы. Одни старухи пишут гороскопы, другие выглядывают образы грядущего в хрустальном шаре, третьи, шутка ли, выстраивают свои пророчества, основываясь на модуляциях собачьего лая, – с абсолютной серьезностью и непрошибаемой компетентностью выдержкой в три тысячи лет. Толкование снов – онейромантия – практика столь же старая, сколь и сам род человеческий; взгляните-ка на сонники: от года к году эти книженции, писанные на всех языках мира, становятся лишь толще. Вам смешно? Зря смеетесь! Чем глупее народные массы – тем лучше; особенно высок спрос на глупость в наши дни, хотя и прежде он не то чтобы сильно спадал.

Благодаря уже помянутому старине Гёте – о да, я утонченный человек, и поэтому я читаю Гёте, – я даже узнал о такой забаве, как гадание на решете, сиречь о коскиномантии. Ох уж этот Гёте, поющий осанну самым экзотическим безумствам! К вящему недовольству доктора Фауста и к искреннему ликованию Мефистофеля – ну, помните же, «в блаженстве б обезьян не превзошел никто, когда б они могли сесть за лото»[71], – пара молодых мартышек, просто посмотрев через сито, распознает прохиндея, правда, не смеет назвать его имя. Со времен Трои познания коскиномантов – информация строго конфиденциальная.

Так что там с рабдомантами?

Раздраженный, я выгнул многострадальный прут таким образом, что его кончики соприкоснулись. И… эврика! Да будет свет! «Рабдос» – это же именно что лоза, прут или, простым языком выражаясь, палка. Палка – совсем как у меня в руке! Вот оно что! Старый вояка принял меня за человека, показывающего фокусы с палочкой, словом, за лозоходца.

Тут же изначальная цель моей прогулки напрочь позабылась, ну да и скатертью ей дорога! Куда важнее то, что в руке я держал волшебную палочку, а за мной по пятам ступал отважный старик, твердо уверовавший в мою мистическую силу. Разве же имел я моральное право подрывать его слепую детскую веру?

Кто угодно, но не я!

Поэтому я выпрямил плетеный стержень, снова опустил его, встряхнул его легонько – и заставил вибрировать. Маленькая хитрость вскоре стала мне знакома: когда тело, руки или кисти вибрируют, послушная палочка вибрирует тоже; можно сказать, я вмиг сделался успешным дрессировщиком тоненьких прутьев.

Возле моста Лихтенштейна нам навстречу вышли две влюбленные пары, спешащие по своим домам. Начался серьезный дождь, и на четверых у них был только один зонтик. Они громко разговаривали и смеялись; мой друг встал перед ними и о чем-то заговорил. Я понял его маневр – и сделал так, дабы на мое искусство владения прутом обратили самое пристальное внимание. Стоит ли говорить, что вскоре моя свита увеличилась: помимо уже знакомого старого вояки, по моим пятам последовали две парочки.

Я свернул за угол на Тиргартенштрассе; постоянно увеличивающаяся толпа искала убежища от усиливающегося ливня. Но все, казалось, забыли о плохой погоде и своих заботах, стоило им приметить меня. Старик следил, чтобы никто не переходил мне дорогу и не мешал моей работе громкой болтовней.

«Ты должен окупить их доверие», – приказал я себе и остановился перед ужасным мемориалом Теодору Фонтане[72]. Палочка вибрировала, это было прекрасно видно. Я прошел половину дороги до калитки, замер перед развернувшейся панорамой парка. За спиной у меня робко шушукала собравшаяся толпа.

Я уронил палочку и порылся в карманах.

– Бумагу! Карандаш! – воззвал я.

Дородный господин достал блокнот, а молодая блондинка, одетая в синее, вручила мне из своего кармана золотой механический карандаш. Я оперся ей на плечо, нарисовал пару эффектных каббалистических знаков, записал номер ближайшего дома.

– Что вы ищете? Руду? – благоговейно спросила молодая девушка.

– Или нефть? – оживленно уточнил дородный господин.

Я нахмурился, сделав лицо как можно более суровым.

– Не беспокойте меня, – прошипел я.

Старый вояка воздел руки к небу.

– Дамы и господа, – предупредил он, – разве вы не видите, что рабдоманту надо сосредоточиться?

– Ох, извините! – зарделась блондинка.

– Прошу меня покорнейше простить, – добавил дородный мужчина.

Я снова взял в руки свою палочку, и мне было приятно видеть, как сердечно она вибрировала. Я, можно сказать, тоже млел и трепетал ей в унисон. Один из зрителей сказал, глядя на меня:

– Посмотрите-ка, да у него сдают нервы!

Я зигзагом перебежал улицу, а за мной напирала доверчивая толпа.

– Здесь жила, – пробормотал я. – Золото, золото!

Девушка в синем прижала руки к щекам:

– Все слышали? Он сказал – золото!

Как пьяный, я пошатнулся и побрел по Тиргартенштрассе к персидскому посольству. Там я замедлил ход, ибо прутик мой вибрировал все неспешнее. Я остановился, наклонился над дорогой и очень серьезно заметил:

– Здесь жила обрывается!

Я достал носовой платок и вытер лицо.

– Он весь в поту, – сказал толстяк, – вся эта магия, должно быть, стоит ему самых серьезных сил… – Он только упустил из виду тот факт, что дождь теперь лил стеной.

– Услышим ли мы от вас что-нибудь еще? – спросил старый вояка.

Я склонил голову с проникновенным видом:

– Вы узнаете обо всем из газет.

Я убежал и вскоре скрылся у себя в апартаментах. Мадам Жозефина, домовладелица, была жутко мной недовольна. Ну и вид у меня, ну и вид! Вышел под дождь – без пальто и шапки! Вот так разиня!

– Я просто искал золото! – оправдался я.

Но никакие оправдания не могли тронуть мадам Жозефину. В ее глазах я был сущим ослом. Пришлось немедленно сменить обувь и одежду и дать клятвенное обещание, что в случае болезни – а таковая непременно вскоре постигнет самонадеянного и глупого меня, – я не буду чихать и кашлять слишком громко, ибо мадам подобные звуки досаждают.

Я был сломлен, как и всегда. Дурная судьба рабдоманта! На улице ты – маг, пророк, а дома… дома… эх!..

Только когда я основательно высох, мне подали горячего чаю. Ну что ж, по крайней мере я разжился новеньким блокнотом, не говоря уже о золотом девчачьем механическом карандаше. И на