Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Перевод с немецкого Г. Шокина

Самые красивые руки в мире

Генерал У Пэйфу, военачальник из Хэнани[73], живший в Лояне у Желтой реки, был поэтом и писал стихи. Думаю, и сейчас он все такой же поэт – у него ведь гораздо больше свободного времени с тех пор, как он удалился на послушание в буддийский храм.

Когда-то все говорили, что У Пэйфу сыграет ведущую роль в политической жизни Китая; в Шанхае и тем более в клубах «Тянь-Цзинь» и «Чифу», где его очень хорошо знали и почти любили, люди делали на него большие ставки.

У был генералом, но не мафиозным лидером, как многие его коллеги. Образование этого почтенного мужа отличалось изысканностью, и много лет кряду он мудро исполнял обязанности секретаря президента Цао Куна в Пекине. Позже народные массы принимали его за губернатора – по крайней мере, до самого воцерковления. Рано или поздно, если ты хочешь добиться успеха в Китае, приходится дистанцироваться от всего мирского.

Войска под началом генерала отличались отменной дисциплиной – по крайней мере, по восточным стандартам. Взвод за взводом – сплошь дюжие, рослые, сильные парни из Шантуня, сущие ландскнехты. В то время У Пэйфу вел войну против могущественного Чжан Цзолиня, деспота Маньчжурии; и ничто не помешало бы ему одержать верх, если бы Фэн Юйсян, этот третий игрок, не напал раньше. Со стороны даже казалось, будто конфликт сугубо религиозный: Чжан был даосом, Фэн – христианином, еще один деятель, повстанец Ма, – мусульманином (люди, носящие в Китае имя Ма, что переводится как «лошадь», всегда клянутся Кораном). Несмотря на эти религиозные различия, все они были китайцами – и взывали к одному и тому же арамейскому богу, верховодящему до сих пор в мире: мамоне. Единственным, кого не околдовал этот идол прибыли, был У Пэйфу; все-таки, как ни крути, он был поэтом…

Потому-то Пэйфу оттеснил Чжан Цзолиня на север, а Фэна – на юг. После этого он направился к Янцзы, в сторону Ханкина, – и встретил там Чан Кайши.

Почему меня так заинтересовала его фигура, спросите вы? Да хоть бы и потому, что единственный раз в жизни мое несерьезное отношение ко всему и вся помогло мне найти общий язык с… военным, подумать только. Хуже того – мы с ним подружились! Ну где еще, кроме Китая, спрашиваю я вас, можно сыскать генерала-поэта? А если посмотреть с другой стороны дела – много ли шансов у китайского генерала повстречать на родной земле европейца, притом не торгаша и не журналиста, и даже не «заинтересованного в политико-коммерческих перспективах» пройдоху? Да, так вышло, что в зиму знакомства с генералом я последовал за армией У Пэйфу в Ханкин, нынче называемый Ухань. Ухань – это сокращение от названий городских районов Ухан и Ханькоу, раньше, до объединения, считавшихся отдельно существующими городами.

Встав на привал в некой глухомани, мы с генералом Пэйфу уселись на нагретом кане[74], своего рода гибриде кровати с печью. Разговор у нас пошел не о стихах и не о войне, как можно было бы ожидать, а о… руках.

Само собой разумеется, что у европейцев – свои особые представления о китайских стандартах красоты. Но никто не посмеет отрицать, что именно в Китае можно найти самые красивые руки в мире. Конечно, не у фермера или батрака, на чью долю здесь приходится ничуть не меньше невзгод и трудностей, чем в других странах, а может статься и больше. Но у людей высокого положения нередко я замечал удивительную красоту рук – какую-то особую ладность и ухоженность.

Вы, конечно, спросите: что насчет рук китайских женщин?

Я, право слово, не такой уж и знаток. В разговорной речи любой китаец назвал бы меня лаоваем – неумехой, туповатым иностранцем, – и, боюсь, не только из-за того, что я не освоил прикладную хиромантию так, как генерал Пэйфу. О, генерал лучше всех других владел искусством чтения женских рук!

Когда передвижной военный лагерь делает привал, к нему непременно прибиваются девушки – даже в такой глухомани, где мы встали, даже у самой убогой ночлежки. Резвые и любопытные, будто обезьянки, китаянки изучают путников и их пожитки. Но уж если вам довелось выступать в свите военачальника – тут ждите особого внимания. Впору брать адъютанта, чтобы фильтровать этот поток.

Пэйфу объяснил мне, что означает ситуация, когда второй и четвертый пальцы по длине равны; или когда на тыльной стороне руки видна впадинка. Руки сообщали генералу о человеке, казалось, гораздо больше, чем лица, глаза…

– К вон той дамочке не подходите, друг: она вас живьем съест, – замечал он, смеясь. – Только взгляните на этот хищный изгиб мизинца!

Одни руки свидетельствовали о великой духовной чистоте, другие – о добром сердце или большой преданности. Чьи-то персты возвещали радость и видение жизни с ее самых положительных сторон; чьи-то намекали на унылый нрав, а еще чьи-то – на греховность.

– Но это все баловство, – неизменно добавлял Пэйфу. – Я много рук повидал, куда более благородных и в сто раз более красивых. А самыми прекрасными, и греховнейшими в придачу, мне кажутся руки Ли Гуньян…

Я достаточно знал китайский, чтобы понять значение этого имени. Гуньян означает «девушка»; они называли ее мисс Ли – госпожа Энергия, фрейлейн Влияние.

Насколько я сумел выведать, она была певичкой из Ханкина. Мы сделали привал как раз перед этим городком, но закрепиться там не смогли: возмущенные этакой нашей наглостью южные войска задали нам отменную трепку. В эти дни звезда Чан Кайши взошла на небосвод, а светило У Пэйфу начало понемногу угасать.

Отступление по равнинам и по взгорьям Китая – не самая отрадная работенка, богом клянусь! И генерал, зная это лучше, чем кто-либо, дал мне дружеский совет – направляться в сторону Ханкина, где моя жизнь будет сколько-нибудь цениться, в отличие от… Да, давно уж прошел имперский век – когда европеец мог мирно и в одиночку путешествовать по всем провинциям. Однако меня, несомненно, лучше приняли бы победоносные войска Чан Кайши, чем разгромленные полчища У Пэйфу; более того, генерал пробудил мой интерес: казалось немыслимым обойти стороной интригующую мисс Ли, обладательницу самых распрекрасных на свете рук, будучи в такой близости от мест ее пребывания.

Увы, оказалось, что со стороны госпожи Энергии интерес и близко не столь взаимен. Сколько я ни допытывался, где ее можно повидать, ничего не узнавал: опрошенные все