Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Расселина кончилась. Он осторожно двинулся дальше. Бедра, туловище, грудь – но нигде не найти опоры на гладком камне. Тогда он позволил себе упасть, стараясь прижаться к стене как можно теснее. Падение его оказалось неглубоким; вскоре он очутился на узком выступе и вцепился в него. Ощупал пространство вокруг – и понял: он в галерее неправильной формы, шириной около метра, уходящей вниз. Он прополз немного, пока галерея не кончилась, снова нащупал выступ, потом еще один – так он все глубже пробирался во мрак. Время от времени он откалывал по кусочку камня и бросал в пустоту, чтобы понять, высоко ли забрался.

На одном выступе, где получалось стоять только на одной ноге, он попробовал глянуть вниз – и ничего не увидел; и обнаружил, что больше не может нащупать ни угла для опоры, ни расселины, чтобы зацепиться. Но в ушах отозвался шум упавшего камня: удар глухой, будто о что-то мягкое. Тогда он решился и спрыгнул.

Он упал на колени, повалился ничком. Высота падения превышала человеческий рост, но он не ушибся: поверхность оказалась мягкой, даже вязкой. Он потер лоб, стараясь не потерять сознание, огляделся. Мрак – со всех сторон, спереди и сзади… или ему кажется? Вроде бы где-то в стороне брезжит тусклый свет.

Он пошел на этот свет.

Это точно был свет, матово-желтый, робко пробивавшийся из-за каменного выступа. Он свернул за острый угол. И застыл.

У мелкого пруда, отливавшего серебром, на корточках сидела женщина. Наполовину сгоревший факел, воткнутый между камнями, освещал ее белые одежды. Они свободно ниспадали, открывая только шею, руки и затылок. Тяжелые темные пряди лежали на плечах и спине. Женщина полуобернулась к нему, почти не глядя. Поднялась, взяла плоскую миску, наполнила до краев. Подошла и протянула ему питье.

Ослепленный светом после глубокого мрака, он взял миску и поднес к губам.

Вдруг она издала страшный вопль; потом подскочила, едва он успел сделать глоток, выхватила миску и разбила о камни.

– Ты?

Он смотрел на нее, ничего не понимая. Но медленно, медленно в нем зашевелилось воспоминание, обретая форму, царапая острыми когтями нервы. Чуть слышно он ответил:

– Ты.

– Да, – сказала она. – Ты узнаешь меня?

Он кивнул.

Теперь, когда глаза привыкли к свету, он разглядел окружающее. Пруд, показавшийся поначалу серебряным, предстал лишь мутной, вязкой лужей, покрытой тиной. Женщина тоже выглядела иначе: одежды превратились в лохмотья, волосы сбились колтунами, выпачканными в чем-то красном. На затылке и руках он заметил свежие рубцы. Были и старые, покрытые коркой – коричневатые, синюшные. Глаза ее тревожно бегали.

Она снова заговорила:

– Уже очень долго…

Он молчал. Она задумалась.

– Кажется, лет десять?

Он по-прежнему молчал.

– Откуда ты пришел?

– Оттуда. Сверху.

Она повторила, медленно, словно разбирая каждое слово:

– Оттуда… сверху…

Помолчала.

– Сверху? Когда-то я тоже была высоко, очень высоко, с тобой. Помнишь?

– Да.

– Тогда ты пришел ко мне и говорил со мной. Ты задавал столько вопросов, но я не могла ответить, хотя и понимала тебя. Я делала, что ты хотел, и ты обещал забрать меня с собой, еще выше! Я отдала тебе все, и ты взял. Потом ты сказал, что я должна идти за тобой. Ты поднялся, и я пошла. Все выше и выше, а ты шел так быстро. Ноги подкашивались, ступни болели. Но ты говорил: иди за мной. Я прикусывала губу, превозмогала боль и шла. Обламывала ногти о скалы, щиколотки разбивала о камни. К вечеру конечности наливались свинцом – я не могла двинуться. Но ты твердил: иди за мной. И я карабкалась, пока не увязла в болоте. Ты подошел, сказал, что мне нельзя отдыхать, и вытащил меня. Времени нет, путь долог. Я сделала еще несколько шагов и снова упала. Тогда ты увидел, что я больше не могу. Я умоляла: дай отдохнуть, отдохни немного со мной. А ты только кричал: «Нет! Нет! Нельзя отдыхать!» Потом схватил меня и бросил в ущелье.

Грудь ее тяжело вздымалась. Она замолчала.

– И ты упала сюда? – спросил он.

Она выразительно посмотрела на него и засмеялась:

– О нет! Я падала, падала. Но неглубоко. Кто-то поймал меня на выступе, увел, оставил у себя. А потом сбросил вниз – так же, как и ты. И еще ниже меня поймал другой. Встретил поцелуями, но тоже сбросил. Так многие подхватывали меня и бросали все ниже и ниже. Пока я не оказалась здесь! – Глаза ее вспыхнули. – Теперь мне некуда падать!

Он выдержал ее взгляд.

– И здесь ты совсем одна?

Она расхохоталась ему в лицо.

– Одна? Здесь я не бываю одна. – Она показала рукой назад. – Там проселочная дорога – рукой подать. Ха-ха! Я не одна! Приходят паломники – все жалкие, горбатые, с разбитыми ступнями, уродливые, страждущие, с впалыми глазами. И каждый страсть как хочет пить. Каждый платит мне за напиток, и каждому я протягиваю его. Понимаешь? Каждому!

В голосе зазвенело исступление. Вдруг она умолкла, подошла, положила руку ему на плечо.

– Но ты не получишь НИ-ЧЕ-ГО!

Они молчали. Он выдержал ее взгляд, и она поняла: его не задеть. Она вздрогнула и опустила руки.

– Пойдем, – сказал он.

– Куда?

– Наверх.

Она смотрела непонимающе. Он повторил:

– Пойдем!

Словно очнувшись после глубокого обморока – или, наоборот, лишившись всяческих чувств, – она упала ниц, обхватила его колени:

– Мой господин…

Он взял ее на руки и пошел вперед. За выступом зияла пропасть, но там же вилась и тропа, идущая высоко в гору.

Он направился к горе. Из-за деревьев доносились чьи-то злые, насмешливые выкрики, сливавшиеся в многоголосый смех, похожий на лошадиное ржание. Гам не смолкал, но он не обращал внимания, уверенно ступая в светлой ночи, метя точно вверх.

Сначала ноша не ощущалась – он был бодр, его сила казалась неисчерпаемой. Ее тело было легким, точно перышко. Когда закончилась тропа, он пошел напрямик, продираясь сквозь терновник. Свободной рукой отводил ветки, норовившие хлестнуть его ношу по лицу. Часто приходилось отшвыривать тяжелые камни, чтобы поставить ногу на осыпи.

Но постепенно тяжесть стала давать о себе знать. На миг остановился, перекинул ее с правого плеча на левое. Особенно досаждала ноша, когда приходилось хвататься за выступы одной рукой. Но он стискивал зубы и лез дальше.

Она заметила, что он тяжело дышит. Посмотрела на него – нахмуренный лоб, плотно сжатый рот – и не посмела заговорить. Подъем становился все круче, ее тело на его груди – все тяжелее. Ему чудилось, что на шее висит мельничный жернов. Все мышцы готовы были лопнуть от напряжения. Ее тяжесть