Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

посрамлен: острота скульптора (и я обязан это отметить!) оказалась куда сильнее и изящнее завуалирована. Из всех, кто ее услышал (а услышали многие: уж очень у скульптора был приятный и сильный баритон), поняли лишь немногие. Зато те, кто оценил намек, – пара художников и один восемнадцатилетний студент-гимназист, – сперва занявшие сторону асессора, теперь захохотали так, что остальным оставалось лишь присоединиться.

– Венера Каллипига! Венера Каллипига! – ревел толстый, как бык, художник, а рядом с ним гимназист, от смеха даже расплакавшийся, задыхаясь, прохрипел:

– Венера Каллипига!

Скульптор стал королем вечера. По залу, точно огонь, разносилось:

– Доктор, вы ведь уже видели госпожу Альфельдт? Прекрасную госпожу Альфельдт? Венеру Каллипигу?

Или:

– Псс, Курт, смотри, вон идет госпожа Альфельдт! Ну, не уходи, постой минутку. (Лили проходила мимо.) – А теперь смотри, Курт, смотри, смотри! Венера Каллипига!

Черт возьми, скульптор был горд! Асессор же лопался от зависти, и оба в итоге выпили больше обычного.

Нельзя отрицать, что и госпожа Лили заметила всеобщее веселье, разгоревшееся из-за нее. Она навострила уши, но так и не разобрала: Венера, Венера… а дальше что?

Она решительно направилась к своему старому другу, толстому ротмистру, чтобы тот дал ей подробные разъяснения. Ротмистр покрутил длинный ус, усмехнулся и состроил ужасно хитрую мину. Но Лили, вовсе не глупая, сразу же поняла, что в этой таинственной остроте он смыслит еще меньше нее, обозвала его тупым бараном (к чему ротмистр давно уже привык) и оставила стоять на месте. Она опросила еще дюжину господ: одни смеялись и не хотели ничего говорить, другие смеялись и не могли ничего сказать. Лили злилась все больше и щедро раздавала титулы «тупых баранов» и «недотеп». Наконец, увидев вдалеке своего кузена, юного гимназиста, она крикнула ему:

– Подойди! Скажи, что не так с Венерой? Почему все без умолку смеются?

Юноше явно было неловко отвечать на вопрос. Он огляделся, прокашлялся, смущенно улыбнулся, но не проронил ни слова.

Лили возобновила атаку:

– Если расскажешь, Макс, в следующее воскресенье я возьму тебя кататься и, конечно, уговорю твоего отца отпустить тебя. И еще я приглашу госпожу Ландрат и ее хорошенькую Катеньку и устрою так, что в коляске вы поедете вместе, и я…

Она сулила кузену все, что могло его соблазнить. Но он лишь теребил цепочку пенсне и от смущения балансировал между смехом и слезами.

– Нет, право слово! Этого нельзя сказать!

– Глупый мальчишка! – прикрикнула на него Лили и вдобавок наградила его титулом носорога. Больше всего ей сейчас хотелось задать ему трепку.

Она была в ярости. Уже и не знала, плакать ей или смеяться. Повсюду ее преследовали то заливистый хохот, то приглушенное хихиканье. И снова, и снова повторялось: Венера… Венера кал… кал-ле… Да как же там дальше?

В растерянности она отыскала мужа: он сидел в игорном зале и резался в безик со старым Румлихом (из фирмы «Мунго, Румлих и Ко»).

– А, Лили, – встретил он ее. – Веселишься? Хочешь бокал шартреза?

– Мне нужно поговорить с тобой, – сказала она с таким серьезным видом, что герр Альфельдт, не понимая причины этой серьезности, начал улыбаться.

– Сейчас же, немедленно, – настаивала она. – Убери карты.

Герр Альфельдт заметил, что у нее дрожат руки.

– Ну что случилось? Давай, рассказывай! – ободряюще сказал он.

Тем временем герр Румлих забрал карты, незаметно развернулся в кресле, закурил новую сигару и уставился на другой столик.

– Меня назвали Венерой, – начала Лили.

– Очень мило! – весело отозвался супруг. – Я польщен твоим успехом.

– Да, но там было еще что-то…

– Что именно?

– Не знаю. А какие вообще бывают Венеры?

Герр Альфельдт решил блеснуть эрудицией (он делал это с большим удовольствием).

– Венера Анадиомена. Рожденная из пены, выходящая из волн. С картины Апеллеса.

– Нет, не то.

– Венера Милосская. В Лувре. Та, без рук.

– Нет, тоже не то.

– Венера Медицейская. Во Флоренции.

– Нет! Нет!

– Венера Книдская, работа Праксителя.

– Нет!

– Венера Урания? Венера Капуанская, в Неаполе?

– Нет! Нет! Нет!

– Ну какая же? – Запас его познаний иссякал.

– Там было что-то с «кал». Венера Кал…

– Венера Каллипига, – выпалил герр Альфельдт и расхохотался.

Лили, однако, было совсем не до смеха.

– Ты должен сказать мне, что это значит!

– Подожди, – ответил он. – Наклонись, я скажу на ушко. Вот так… Это значит: Венера с прекраснейшей…

Лили вскочила.

– Поехали сейчас же домой, я устала. Я больше не хочу здесь оставаться. Не хочу! Не хочу!

И видному герру Альфельдту, готовившемуся вскоре стать советником коммерции, не оставалось ничего, кроме как увезти домой свою плачущую, разозленную, топающую ногами жену.

«И все же, – думала она, медленно раздеваясь у большого трехстворчатого зеркала, – все же они не сказали бы такого ни тощей госпоже Ландрат, ни Элли Барвальд, ни госпоже фон Вильмер… никому другому!»

Она посмотрела на себя в зеркало. Повернулась кругом. Изучила себя со всех сторон – и осталась вполне довольна.

Перевод с немецкого Е. Крутовой

Женщина хиа-хиа

То, о чем он здесь написал, поведала ему сиделка. Ее звали сестра Викторина, но доктор Боном, веселый старик, вечно подмигивающий, называл ее Дариолетт. Она не знала почему. Никто не знал ни в госпитале святой Марии, ни во всех пяти землях Гвианы. Говоря по правде: а кто бы мог знать и в далекой Европе или в Париже?

Немец, ее пациент, слышал милое имя: Дариолетт. Оно звучало в его лихорадочных снах – легкое и ласкающее, как птичья трель: Да-риолетт. И он понял: оно знакомо ему, это имя. Но он не слышал его – он его видел где-то. Дариолетт. Но где?

Это имя заполняло все вокруг долгие недели на больничной койке, оно звучало песней в его полусне – Дариолетт. Он шептал это имя своими сухими потрескавшимися губами. Листья на деревьях далеко за окном шелестели – Дариолетт. И вот однажды, когда доктор Боном проверял его пульс, он прошептал это забавное слово.

Тогда доктор заговорщицки подмигнул ему и едва не рассмеялся. В ту же секунду немец вспомнил, откуда он знал это имя – Дариолетт. Это было так, как будто доктор сдул слой пыли, покрывшей его память.

«Амадис Гальский» – известный во всем мире роман; его с упоением читал Дон Кихот. Он сам тоже читал этот роман, раз уж Сервантес его упомянул. А немецкий студент должен быть дотошным и читать все самостоятельно – все-все! Перед его глазами теперь отчетливо встала картина: он сидит в библиотеке с тяжелым старинным томом в руках. Он увидел ту страницу, в чьей глади печатных строк ему впервые бросилось в глаза это имя