Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

как один многозначительно пожимали плечами или делали вид, что не понимают, о ком я. Прекрасная незнакомка, чей образ был покрыт в моем шальном воображении мистическим флером, оставалась недосягаемой, точно звезда. Так бы я и не познакомился с ней, если бы год спустя, уже будучи в Пекине, не встретил Чан Чуня.

Чан Чунь был маньчжуром, что ясно уже по имени. Впервые я столкнулся с ним в Южной Африке – и уже тогда он слыл весьма укрепившимся в жизни человеком, а уж ко дню важной встречи считался одним из самых богатых людей Китая. Чан Чунь ссужал деньги, торговал акциями, учредил собственный трест – словом, был он мужчина с сильной экономической хваткой. Отращенная им окладистая борода заметно старила его лицо, зато скрывала беспощадно изуродованные оспой щеки и подбородок.

Я встретил его в гостинице «Вэгон-Лидс», и мы поговорили о минувших днях. Я не упустил возможности похвастаться своими новыми визитками, на что Чунь снисходительно махнул рукой:

– Какая устаревшая бумага! Я свои давно уж печатаю на новой, европейской. Ваши визитки похожи на документы былой эпохи – без обид, дорогой друг.

– Пусть так! Это славная эпоха! – хорохорясь, ответил я: сдавать позиции все-таки не в моих правилах. – Эпоха, когда всякий уважающий себя китайский генерал ценил национальный продукт, слагал патриотические стихи и в совершенстве знал хиромантию!..

Да, так само собой вышло, что я упомянул в разговоре достижения генерала У Пэйфу в прикладном чтении рук, а также загадочную фрейлейн Влияние, с коей мне, увы, так и не довелось свести знакомство. Чан Чунь сразу понял, о ком я, – и улыбнулся, качая головой в задумчивости.

– Ли Гуньян, – протянул он со вздохом.

– Вы с ней знакомы? – изумился я.

– Еще как, – ответил Чан.

Конечно, он знал ее; она была здесь, в Пекине, и… о, теперь китайская певичка – это не то же самое, что японская гейша! Она не заключает контрактов с владельцами чайных домов, совершенно свободна в своих передвижениях и может продавать – или жертвовать – свое искусство или свою любовь тому, кому сама этого счастья пожелает. Словом, китайская певичка работает только на себя – и если она ведет дела, сохраняя при этом красоту и мудрость, то накопить большое состояние ей ничего не стоит.

По этому поводу Чан Чунь мог бы рассказать мне много анекдотов; госпожа Ли уже много лет стоила ему кучу денег, и он при этом даже не был вполне уверен, что является ее настоящим любовником! При мне он сделал вид, что считает, будто она принадлежит ему, и тут же предложил мне с ней связаться. Я попросил его намекнуть госпоже Ли, что я узнал о ней – вернее, о ее руках, ведь только они меня и интересовали, – от достославного поэта-воина У Пэйфу.

Несколько вечеров спустя Чан Чунь пригласил меня прокатиться. Наше совместное путешествие началось на машине, но на углу, у парка рикш, принадлежавшего моему другу, мы остановились и пересели на этот более традиционный вид транспорта. Рикша повез нас через оживленные улицы к большому чайному дому: тот, как я понял, должна была почтить своим визитом госпожа Ли. У Чан Чуня, само собой, уже был зарезервирован столик, и нам подали два чайника лунцзина[75]. Первым на сцене выступал заурядный шпагоглотатель; лишь после него пришла очередь загадочной Ли Гуньян.

Должен признаться, мне не удалось, несмотря на самые искренние усилия, оценить прелести китайского вокального искусства; мои уши уловили лишь странное кудахтанье.

Броский наряд певицы изобиловал драгоценными камнями, жемчугами, изумрудами и чудесным императорским нефритом. Я надеялся, что после ее выступления Чан Чунь даст мне знак, что можно подойти к ней, но он бездействовал. Окутанная сладкими парами духов китаянка даже не посмотрела в мою сторону. Разочарованию моему не было предела – этот прохиндей Чан явно не слишком похлопотал за меня перед госпожой Ли! Может, и про мою встречу с эпичным генералом ни слова не сказал! Придется привлечь внимание сударыни подарком – но как я, бедный бумагомарака, могу тягаться с богатыми китайскими купцами?

В этот момент я вспомнил, что у меня осталось несколько перстней из Парагвая, и поручил маньчжуру передать их ей. Он посмотрел на них с жалостью: такие тонкие золотые кольца – да для самой Ли Гуньян? Однако у колец имелась особенность: они представляли собой раздельные переплетающиеся круги, требующие крайней сноровки для того, чтобы снова собрать их все воедино. И уж поверьте, не ведая определенный секрет, можно над этакой задачкой неделями ломать голову! Я доверил их Чан Чуню в мешочке из тонкого шелка – мне было интересно узнать, как госпожа Ли управится с ними.

Через неделю Чан Чунь навестил меня в отеле. С понуростью, явственно написанной на изрытом оспинами лице, он сообщил мне, что госпожа хочет видеть меня – само собой, не здесь, не в «Вэгон-Лидс»; за порог такого заведения она ни за что не ступила бы. Меня ждут в китайском ресторане знаменитого повара Да Шефу – известном на всю Маньчжурию месте, куда более подобающем такой влиятельной особе.

И Ли Гуньян действительно встретилась со мной – но вовсе не по рекомендации Чан Чуня и не из-за того, что я знавал былинного генерала-поэта У Пэйфу. Нет, ее впечатлили перстни из Парагвая! Она, как я и предполагал, легкомысленно вытряхнула мой подарок из шелкового мешочка – и кольца раскрылись, превратившись в две цепочки из одиннадцати очень тонких звеньев. Ли Гуньян быстро раскрыла секрет и с гордостью показала мне, как собрать одно из колец обратно… но только – одно из. Второе упорно сопротивлялось всем ее усилиям. Все, что ей удалось, – сократить количество звеньев до четырех, но уж эти четыре даже и претендовать на какое-либо единство не собирались. Эта-то загвоздка и стала единственным поводом для встречи со мной.

Наш ужин протекал в прекрасной атмосфере; Ли Гуньян с удовольствием пела мне, ибо таково было ее искусство. На ее точеных ногах красовались длинные черные брюки из шелка, а фигуру скрывал узкий бордовый фрак, застегнутый на все пуговицы. Сценический избыток украшений канул в былое – никаких бриллиантов или рубинов, нефрита или опала. Лишь яркий цветок гибискуса в волосах и большое кольцо на безымянном пальце правой руки – безыскусная европейская штамповка, якобы призванная украшать, но на деле ничуть не украшающая, квадратный кусок перламутра в обрамлении полированной стали.

Мне пришлось объяснить ей трюк с кольцом. Сказать по правде, она была далеко не первая, кому я его растолковывал;