Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

мне удалось привлечь внимание не одной красивой дамы благодаря этим безделушкам. Кто-то схватывал всю суть фокуса почти сразу, кто-то не мог ее уразуметь в принципе – но никто еще не отличался такой скоростью понимания, как Ли Гуньян. Мне хватило двух-трех демонстраций, чтобы она все раскусила. Смеясь, как ребенок, она собрала кольцо, надела его на палец, с восторгом посмотрела на него, потом сняла, разобрала – и снова собрала. Она не могла насытиться этим развлечением, и у меня было достаточно времени, чтобы полюбоваться ее руками. Они были примечательны, глупо и спорить: кожа белая, но местами покрытая легким загаром; ни намека на лишнюю плоть – и при этом худыми не назовешь… Да, действительно: очень особенные, очень красивые руки! У каждого пальца – какая-то своя душа, собственная жизнь; будто маленькие зверьки наслаждаются любым суетным движением в своей безобидной и беззаботной жизни. Десять энергичных миниатюрных созданий водили хороводы, вальсировали, подаваясь то в балет, то в сарабанду… а как смеялись ее глаза, ее алые губы! И где же в этом райском создании хоть намек на изъян или грех?..

Внезапно без какого-либо перехода госпожа Ли стала очень серьезной. Она убрала кольца обратно в зеленую нефритовую коробочку, а ту – в свою золоченую сумку. Ее губы сжались, а взгляд стал жестким. Она протянула мне сомкнутые пальцы руки, казавшиеся открытыми и беззащитными.

Что же произошло?.. Теперь это были руки умирающей женщины – нет, женщины, что уже давно умерла и возвращалась к жизни лишь на очень короткое мгновение; печальные и безнадежные, как причитания серого ноябрьского дня, исполненные ужасного отчаяния – до такой степени, что сердце болезненно сжимается.

Каким незаметным, еле уловимым жестом она инициировала это преображение? Как радостные зверьки превратились в артритные, окостенелые конечности краба с опухшими суставами? Я смотрел – и не верил глазам. Кровь стучала у меня в висках, и душу проняло страхом до самых основ – хотя, если подумать, от чего; чего мне тут бояться?..

И тогда третья метаморфоза свершилась на моих глазах: навевающие некое уютное, ностальгическое чувство руки, почти – но, конечно, не совсем – материнские, стали вдруг нежно поглаживать меня по щеке.

– Госпожа Ли, – прошептал я, – вы, право слово, кудесница.

…Нужно ли упоминать в финале этой бесхитростной истории, что по прошествии с момента нашей встречи нескольких месяцев я приметил у старьевщика в Нинбо[76] китайские раскладные кольца – почти такие же, как мои парагвайские, но из серебряной проволоки? Я навел у торговца справки о них – оказалось, эта игрушка известна в Китае с незапамятных времен. Выходит, не я поймал госпожу Ли на крючок, а она – меня?..

Впрочем, что способен противопоставить лаовай-чужеземец мятущейся и беспокойной душе самостоятельно добившейся всех мирских почестей китайской певички?

Перевод с немецкого Г. Шокина

Восхождение

Десять лет горного воздуха, десять лет одиночества. Кожа на икрах жутко задубела, подкованные башмаки, казалось, оставляли следы даже на камне. Винтовку он брал в руки с превеликой осторожностью, ибо боялся лишним движением расплескать воздух, сломать тишину. Он набрал полную грудь и крикнул – скалы дрогнули, будто сейчас расколются.

К вечеру он шел по травяному морю пустоши, и оно было как кровавое. Солнце ушло, но не погасло – окрасило все вокруг в багровый цвет: и море, и фьорд, и всю эту безлесную высь. Легкий ветер перебирал его волосы, отгонял прочь дрему. Он поднял руку, посмотрел вниз, потом назад – на пустошь. Затем снова на море.

И опять он ощутил высоту и свое безграничное одиночество. Странное чувство силы охватило его – какой-то невероятной власти, что рвалась наружу.

Медведь! Он бы голыми руками размозжил ему голову.

Он осмотрелся. Вот бы найти крутой утес, куда можно взобраться! Еще выше!

Но пустошь и так была самой высокой точкой во всем массиве.

Вдруг он спохватился. Улыбнулся… Вниз, в ущелье! Прямо в этот черный зев, прочь из царства вечного света, что даже в полночь не погружается во тьму.

Широкими шагами он заспешил к расселине. У края остановился, заглянул вниз – но ничего не увидел. Он бросил камушек и услышал, как тот ударяется о выступы, отскакивает. Стук, стук. Все тише. Стук, стук. Все глуше, все дальше. Удара о дно он уже не расслышал. Должно быть, ущелье очень глубокое. Глаза его сверкнули при мысли об опасности!

Он снова взглянул на солнце.

– До встречи в полночь! – крикнул и начал спускаться.

Дорогу до первого выступа он знал: там он однажды подстрелил луня, и тот упал в пропасть. Теперь – дальше. Он боязливо карабкался в сторону, руками и ногами нащупывая опору. Вышел на узкое плато, с одной стороны – обрыв. Споткнулся и провалился в какую-то дыру. Осмотрелся в расселине – может, удастся протиснуться? Он поднялся. Если бы только грудь не была такой широкой! Выдохнул весь воздух – и с нажимом просочился вниз. На миг показалось – застрянет, так и останется здесь, похороненный заживо между камнями.

И вспомнились ему отважные германские рыцари, гордые мужи в железных кирасах, живописуемые учителем истории. Они шли перебить крестьянскую чернь, одурманенную речами Гуттена и Лютера, поднявшую восстание и жегшую усадьбы; мечтали окрасить свои голубые стальные доспехи в красный. Но поначалу удача оставалась на стороне крестьян: они забивали рыцарей цепами и дубинами. Рыцари в страхе бежали, прятались в дуплах деревьев – лишь бы не погибнуть бесславно. И так хорошо прятались, что ни одна душа не могла их найти – даже спустя сотни лет. И лишь когда поздние потомки тех крестьян валили старое дерево, внутри находили доспехи и скелет рыцаря, умершего от голода. Был ведь еще рисунок в учебнике, Германия того времени: обширные поля, между ними – редкие старые пастбища, ольха и ясень. Все деревья высокие, в каждом – по скелету в стальных доспехах.

Неужели и ему уготована участь благородных рыцарей? Или он сможет протиснуться сквозь скалу, как Один, когда в пещере Суфтунга Гуннлед поднесла ему волшебное питье? Он тогда обернулся червем и выполз из расселины под дождем, обманув влюбленную дочь великана. Он тихо пробормотал четвертое заклинание Одина:

Четвертое знаю,

Коль свяжут мне члены

Оковами крепкими,

Так я спою, что мигом спадут

Узы с запястий

И с ног – кандалы[77].

Червем извивался он меж камней, дюйм за дюймом протискиваясь все ниже. Наконец почувствовал: ноги свободны.