Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Она угадала его мысли. Вдруг, на опасном участке, где гладкая стена не давала опоры, а он стоял коленом на крошечном выступе и правой рукой вцепился в терновый куст, она вскочила и ударила его кулаком по лицу.

– Оставь меня! – закричала она. – Я больше не хочу!

Но ее бунт вдохнул в него новые силы. Он прижал ее так крепко, что, казалось, сейчас переломит ей хребет. Боль привела ее в чувство. Уже тихо она спросила:

– Чего ты хочешь от меня?

Он молчал.

– Ты любишь меня?

Он хотел, чтобы она замолчала. Ее голос утомлял. Но чувствовал: она не успокоится, пока не получит ответ. Он ненавидел ее. Хотелось плюнуть. Однако он сказал:

– Да, я люблю тебя.

Она знала, что он лжет. Но подчинилась. Глубоко вздохнула, чтобы стать легче, сама обвила его руками, помогая карабкаться. Апатично, механически он тащился дальше – раб своих желаний.

Наконец они были наверху. Пустошь полыхала красным. Полуночное солнце висело высоко над морем. Она прильнула к нему, положила руку ему на грудь.

– Что теперь? – спросила она.

Он стоял растерянный, не в силах вымолвить ни слова. Она не щадила:

– Теперь, когда мы наверху, что ты собираешься делать?

Он молчал. Едва ли мог что-то придумать.

– Ты любишь меня? – снова спросила она, но ответа ждать не стала.

Голос ее вдруг стал жестче, она говорила с ним как со слугой:

– Иди, собери хворост. Мне холодно.

И он пошел. Она же медленно направилась через пустошь к морю. Встала на откосе, неподвижно, скрестив руки. Он принес сухих веток и листьев, бросил перед ней.

– Еще! – крикнула она. – Больше!

Он снова ушел, искал, приносил, складывал в кучу. Она не сходила с места, не спешила помочь – только выкрикивала:

– Больше! Еще!

Куча росла, пока не превратилась в целый холм посреди равнины.

– Зажги! – приказала она.

Он взял лучину и развел огонь. Сухие листья затрещали, ветви выгнулись дугами, жар стал лопать их. Пламя расползалось во все стороны.

Она раскинула руки, шагнула вперед и медленно взошла на пылающую кучу. Встала на самом верху, как жрица, откинувшись назад, широко разведя руки.

– Неси ветки! – кричала она. – Еще веток! И да вспыхнет пламя!

Он швырял в костер весь хворост, и языки пламени ярко взмывали вверх. Уже вся куча полыхала. Только вершина, где стояла женщина, оставалась нетронутой. Временами огонь касался ее ступней, но тотчас отступал: красный змей боялся навредить госпоже.

Тогда она позвала его. Он приблизился, встал прямо перед огнем.

– Ты. Я благодарю тебя.

Она поймала его вопросительный взгляд.

– За то, что я теперь на самом верху.

Потом она вытащила из-за спины спицу, поддерживавшую ее лохмотья. Ткань упала, оголив грудь. Она вонзила спицу глубоко в себя, в самое сердце – и тогда беззвучно исчезла в пламени, поглотившем ее.

А красный змей, уже ничего не страшащийся, забился в неистовой пляске. Вытянулся, вырос огромным факелом, взметнулся к самому небу.

Человек стоял и слушал песнь пламени – песнь о вечном избавлении. И чудилось ему: душа растоптанной женщины вознесла его на такую высоту, о какой он и мечтать не смел.

Перевод с немецкого Е. Крутовой

Венера Каллипига

Лили Альфельдт уехала в Малерб и там в третий раз прочла «Афродиту» Пьера Луиса, выучила наизусть добрую дюжину «Песен Билитис»[78] и блистательно их декламировала. А потому вполне естественно, что явилась она в образе александрийки. Лили Альфельдт питала странную страсть ко всему, что, по ее мнению, имело отношение к полусвету, и никогда не упускала случая пристроить куда-нибудь очередную «бедняжку». Так как Лили следила за новинками изящной словесности, едва они выходили из типографии, у нее всегда возникали свежие идеи для костюмов, находимых ее мужем и прочими воздыхателями уж очень многообещающими. На ноябрьском балу 94 года она первой появилась в образе Трильби[79], спустя всего три месяца после триумфа Джорджа Дюморье в Британии; а годом позже перевоплотилась в героиню Барри, едва вышла книга д’Обека-Линднера; а ее мадам Паспарту из комедии Гульке имела сногсшибательный успех.

Сегодня она предстала Хрисеидой и, конечно, заслужила от ротмистра высшую похвалу: «Превзошла саму себя!» Но так как мои прелестные читательницы, надо полагать, столь же начитанны, как сама Лили Альфельдт, и отлично знают, до чего смело смотрелись александрийские одеяния еще со времен куртизанки Коры Перл, я, пожалуй, избавлю себя от необходимости списывать целую страницу у Пьера Луиса. А господа, меня тоже читающие (хоть я и не придаю им особого значения), в греческих туалетах ничего не смыслят и, держу пари, глазели исключительно на Хрисеиду, то есть на госпожу Лили Альфельдт, и едва ли вникали в детали ее костюма. По правде сказать, саму Лили было видно сквозь ее одеяние слишком хорошо, определенно, чересчур хорошо – тут я нисколечко не преувеличиваю; и не приходится удивляться, что все эти элегантные господа не могли на нее наглядеться и что вокруг Лили собралась такая толпа молодых и старых поклонников, что даже она, всегда гордившаяся своей смелостью и умением держать ситуацию под контролем, слегка оробела. Она отшучивалась как могла, хотя едва ли понимала половину острот, и воображала, что сама теккереева Бекки Шарп в Гонт-хаусе не проявила бы большей находчивости. Но когда она стала все меньше улавливать суть комплиментов – шампанское и ослепительная красота госпожи Лили развязывали языки – и заметила, что многие пальцы и губы уже не в силах удержаться от прикосновения к ее белой коже, она быстро схватила под ручку стоявшего рядом молодого скульптора и велела отвести ее в буфет, к мужу, всегда державшему при себе нюхательную соль.

– Только быстрее, – воскликнула она. – А то у меня разболится голова.

Скульптор повернулся и быстро зашагал с ней прочь. Разумеется, он был счастлив остаться наедине с прекрасной Хрисеидой хотя бы на несколько мгновений.

– …Отворачивается… Я не внакладе… Сложение еще прекрасней сзади! – крикнул им вдогонку асессор, помнивший из «Фауста» только эту строчку и не упускавший случая ее процитировать.

Что усатый рот асессора исторг слова Мефистофеля, обращенные к ангелам, не понял никто, кроме него самого. Зато все поняли, что он очень остроумно пошутил, и дружно расхохотались, к вящему удовольствию юриста, явно завидовавшего молодому скульптору.

Скульптор, услышав асессорово бонмо[80] и не желая уступать в остроумии, обернулся и крикнул ухмыляющемуся шутнику во фраке:

– Венера Каллипига![81]

Асессор был