Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

капли. В другой раз ему принесли теплого кобыльего молока, и он заставил себя выпить кружку. Тяжело задышал, снова все изверг из себя, а еще через десять минут забился в конвульсиях.

Нет, все это было не то, чего он хотел. Возможно, коровье молоко? Но где в этих местах они могли найти корову? Тогда, возможно, ему поможет сок молочного дерева? Несколько недель назад он пил его. Если бы только их слуги нашли молочное дерево!

Они нашли одно и проткнули кору ножом, чтобы получить млечный сок. К тому времени он уже был так слаб, что не мог держаться на своем муле. Индейцы соорудили из веток носилки и несли его. Они доставили молоко, приподняли его и поднесли к губам наполненную чашу.

Он пил, пил. Но одно мгновение – и снова конвульсии. Нет, нет, это не то, чего он желал. Не то вкусное молоко, способное вылечить его.

Позже в мелком бунгало cвятой Марии, прозванном местными госпиталем, доктор Боном прочитал ему увлекательную лекцию. Есть определенные особенности, способные все объяснить! Молочное дерево, чей сок он пил в Венесуэле, индейцы называют palo de vacca, а ученые – галактодендрон. Оно относится к семейству Unticaceen и не растет во Французской Гвиане. Здесь же произрастает другое дерево, размером поменьше, куда более напоминающее кустарник. Это молочное дерево индейцы называют Хиа-Хиа, а ученые – Tabernamontane, «таверна в горах», тоже довольно-таки красивое название. Это молочное дерево относится к семейству Contortus. На вкус его сок сильно напоминает коровье молоко, и даже сыр, производимый из него, похож на обычный коровий. Сок венесуэльского дерева совсем не похож на коровье молоко – он слаще и имеет голубоватый оттенок. И на вкус, в общем, как какое-то другое молоко.

И доктор Боном снова подмигнул, и быстрая добродушная усмешка пробежала по его губам.

Он почти ничего не помнил с того дня и не мог точно определить, было ли то, что он записал, его собственным воспоминанием, или это все россказни доктора и медсестры. Гус Мартенс прервал поездку, хотя вполне мог быть уже у цели. Однако спасти человека, знакомого ему всего несколько месяцев, – их пути, скорее всего, разойдутся навек! – казалось ему важнее, чем найти сокровища золотого озера. Он погнал своего мула вперед так быстро, насколько было возможно, все время на север, чтобы как можно скорее привести помощь. А следом за ним медленно-медленно двигались индейцы с носилками.

Об этих днях немец не помнил ничего. Он даже не смог бы сказать, испытывал ли он тогда голод или жажду. Только шум водопада звенел в ушах, а непреодолимое желание выпить молока удерживало душу в теле.

Потом откуда-то вернулся Гус Мартенс, а с ним пришла сестра Викторина. Они привели с собой других людей и сменных мулов. Его переложили на телегу, запряженную двумя мулами. Там передвижение стало комфортнее. Слабое покачивание почти не ощущалось.

Милую медсестру он запомнил с первого дня, ее бархатистый голос взбодрил его. Он собрал всю оставшуюся волю и из последних сил старался проглотить пищу, приносимую ею. Но все было тщетно. Все тщетно. Желудок не принимал ничего.

Взглядом он просил у нее прощения. Говорить он больше не мог. Лишь изредка с его потрескавшихся губ срывалось почти неслышное: «Молока! Молока!»

Однажды на несколько минут его сознание прояснилось. Тогда он услышал, как Гус Мартенс сказал: «Мы не довезем его до госпиталя живым!»

Сестра ответила: «Но мы все равно должны доставить его туда!»

«А если он все-таки переживет дорогу? – снова спросил Мартенс. – Что тогда? Он умрет в госпитале. Он не может ни пить, ни есть…»

«Мы должны найти для него что-нибудь», – сказала сестра.

«Молока, – прошептал немец. – Молока».

Гус Мартенс снова поехал вперед за доктором Бономом. Сестра возглавила процессию. Она разговаривала с больным и вытирала пот с его лба шелковым платком. Ему казалось, что они двигались все дальше на север без остановки.

Однажды они сделали привал. Он слышал, как сопровождающие их индейцы говорили о расположенной вблизи деревне, видел, как сестра Викторина уходила.

Индейцы пошли следом за ней. С больным остался только один старик.

Так он лежал и ждал. Он почти проснулся, отсутствие привычной качки не давало ему провалиться в забытье. Возможно, он пролежал так часы, кто знает? Старик забеспокоился и спросил, можно ли ему пойти за остальными. Немец кивнул.

Он лежал теперь совсем один. Засыпал, снова просыпался, ждал. Наконец он услышал голоса.

Один из них принадлежал сестре Викторине. Она говорила торопливо и взволнованно. Она на чем-то настаивала. Это было непривычно. Он услышал еще один женский голос, яркий, почти испуганный. Он не понял ни слова – обе говорили на местном наречии.

Потом стало тихо. Раздались едва слышные шаги, медленные и нерешительные. Он открыл глаза и увидел молодую индейскую женщину, стоящую подле его носилок. Он увидел большие черные глаза, тугие черные косы и два ряда белоснежных зубов. Она наклонилась к нему и встала на колени. Всего мгновение она смотрела на него серьезно, почти испуганно. Затем одним движением своей смуглой руги она стянула с плеч свое одеяние, обнажив крепкие упругие груди, быстро опускавшиеся и поднимавшиеся от ее взволнованного дыхания. Ее тело медленно выгнулось; голая грудь оказалась совсем близко от его лица. Она нежно прижала его к себе, как ребенка.

Тогда он закрыл глаза и пил. Пил.

Он обо всем этом забыл, пока лежал в госпитале, и вспомнил только после рассказа доктора. «Так и состоялось ваше спасение, – сказал доктор Боном. – Без этого вы бы не доехали до госпиталя святой Марии живым. Это была очень умная мысль. Благодарите вашу Дариолетт».

Но сестра Викторина с неохотой вспоминала эту историю и явно не желала рассказывать все.

Когда он попрощался с доктором, он спросил об индейской женщине. Он определенно был обязан жизнью доктору, сестре Викторине и своему товарищу, Гусу Мартенсу. Но не меньше он был обязан и ей.

Как ее звали? Где она жила? И как он мог выразить ей свою благодарность?

О, это невозможно, сказал доктор Боном. Она мертва.

«Мертва? – ужаснулся немец. – Мертва?!»

Старый доктор пожал плечами.

«У этого племени странные нравы и обычаи, – сказал он. – За гроши вы можете купить чью-либо жену или сестру. А потом держать ее у себя сколько захотите за несколько серебряных монет в месяц. Потом, если вы отсылаете ее обратно с какими-нибудь дарами, ее муж отнесется к ней с большим почтением, и ни один волос не упадет с ей головы. Но когда в