Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Тогда Уоррен как раз пустился в новую спекуляцию, облегчившую карманы простаков на десятки миллионов – и сделавшую его собственные карманы куда более набитыми. Шесть крупных фирм обанкротились, четырнадцать человек покончили с собой, сотни вкладчиков лишились последнего цента. Газеты оплевывали его, весь Манхэттен выл – от Боулинг-Грин до Бронкса. В течение четырнадцати дней он не появлялся на Уолл-стрит. А потом все всё забыли. Тем временем Элмер смеялся над дураками и устраивал вечеринку в своем доме на Риверсайд-драйв. Что для него значила вечеринка? В первую очередь – отборное общество: актрисы, танцовщицы, певички. Все начиналось в полночь. Уже через пару часиков среди гостей не было ни одного трезвого. Рано утром все ехали на Лонг-Бич – и там продолжали гулянье, а потом возвращались назад уставшие и ложились спать: кто на кровати, кто на диване, а кто-то прямо на полу в углу. Кому-то этого хватало, и на вторую ночь они уже отправлялись по домам. Тогда приходили другие гости, появлявшиеся незнамо откуда: вместо завсегдатаев клубов – какие-то рабочие, вместо актрис театра – продавщицы, официантки и уличные девки.

Три дня и четыре ночи продолжалось сие действо. И Элмеру Г. Уоррену такое веселье оказалось по зубам. В первую ночь на Риверсайд-драйв там был и я. Я пришел из клуба вместе с парой приятелей где-то в районе трех. Все уже напились, и нам оставалось одно из двух: либо сразу уйти, либо как можно скорее напиться самим, чтобы не выделяться.

Жить в Риме – значит жить так, как римляне!

Поэтому я пил, танцевал и голосил. Только через час во всей этой вакханалии я заметил Айлин. Она была в исступлении, как и все другие женщины. Она подошла ко мне и схватила за руку. Сперва она хотела танцевать, но потом, будто опомнившись, потащила меня к бару, с криком схватила бутылку шампанского и начала возиться с пробкой. Шампанское плеснуло какому-то мужчине на фрак. Она плюхнулась на диван и наполнила бокалы.

– Пей! – повелительно выкрикнула она.

Я поднял бокал:

– За тебя, Айлин!

Она поигрывала своим бокалом и болтала всякие глупости. Что-то об одной девушке, что-то о другой, театральные и уличные сплетни. Наконец она поднесла бокал к губам… Но не сделала и глотка. Медленно опустила она бокал на стол; рука безвольно упала ей на колени. Она хотела рассмеяться, но у нее не получалось – смех умер в зародыше.

Она подняла на меня глаза, свои прекрасные аметистовые глаза, и посмотрела на меня так, как смотрела на меня вчера, так, как потом посмотрела на меня в Чикаго. По ее телу пробежала дрожь: она выпрямилась, схватила подушку и прижала ее к себе. Мне показалось, что она заставила себя протрезветь. Огромным усилием воли. И это произошло мгновенно. И, как и следовало ожидать, мое опьянение тоже одномоментно улетучилось.

Я чувствовал – она чего-то ждет от меня. И это серьезно. Я взял ее за руку.

– Айлин, – позвал я.

Она тут же отдернула руку и еще какое-то время сверлила меня взглядом. Молча.

Затем она сказала сухо и почти неслышно:

– Уйди!

Сказав это, она встала и, не оборачиваясь, вышла из комнаты.

Я в Каннах, сижу в номере той самой гостиницы, где мне не так давно указали на дверь. Я думаю об этой женщине, которая уже трижды слишком ясно дала мне понять, что она ни под каким предлогом не желает меня больше знать.

Три раза. И каждый раз все повторялось точь-в-точь. Она притягивала меня к себе своим взглядом и оставляла стоять в недоумении, будто абсолютного незнакомца. Конечно, в доме Элмера Г. Уоррена она говорила со мной, но она была пьяна. И стоило только ей вернуть ясность мысли, как с ее губ не слетело в мой адрес ни одного слова, кроме короткого: «Уйди!»

Как холодно прозвучало это «Уйди!». В нем определенно не было ни ненависти, ни гнева, ни презрения и уж точно никакого страха. А ее взгляд! О чем говорил ее взгляд?

Об одном, несомненно. Она слишком хорошо помнит о том, что произошло между нами. Все, что я сделал ради нее и как поступил потом. Но дает ли ей это право – да что там право, малейший повод – теперь узнавать меня или не узнавать?

Я желал эту женщину, мечтал о ней. С первого взгляда, как я увидел ее, и все эти десять лет до сегодняшнего дня. Конечно, не всегда и не слишком горячо. Никогда настолько сильно, чтобы предпринять хоть одну попытку разыскать ее. Но я и не забывал ее совсем. Снова и снова мои мечты озарял блеск ее аметистовых глаз. Я верил: когда-нибудь она придет ко мне, она должна прийти, Айлин Картер.

Это было моей тайной, никому не известной; в последнюю очередь об этом знала она. Ни единым словом, ни единым жестом я не дал ей понять, как сильно я тосковал о ней.

Как видите, она избегала меня не как надоедливого любовника.

Тогда в чем причина?

Я оказал ей огромную услугу, но я ничего о себе не воображаю. Я знаю десятки людей, сделавших бы то же самое, и уж тем более существуют тысячи таких. Разве что в Америке таких не слишком много, а в ее родном штате Род-Айленд – не нашлось вообще ни одного. Тогда она не могла отыскать никого, кроме меня, настолько сумасбродного, кто пошел бы на такое опасное мероприятие ради нее.

И вот как это произошло: я прибыл из Нью-Йорка в Вунсокет, Род-Айленд, по поручению от Централ-Траст Банка. Он уже долгие месяцы вел переговоры с дельцами из текстильной промышленности по поводу ссуды. Моя задача заключалась в том, чтобы всеми средствами и дальше затягивать эти переговоры, но так, чтобы никто не заметил. Задачка не из простых! Кризис в Вунсокете бушевал уже целый год; многие производства находились под усиленным контролем, в том числе шерстепрядильная фабрика Фила Картера.

Сев в поезд, я купил несколько газет. Везде на первой странице было выведено крупными буквами: «Самоубийство Фила Картера».

Именно это самоубийство несколько облегчило мою задачу. На вокзале меня никто не встретил, а в гостинице я получил уведомление, что сегодняшнее заседание не состоится.

Суицид старого фабриканта произвел в Вунсокете эффект разорвавшейся бомбы. Все говорили только об этом.

На следующий день в гостиницу явился Роджерс, адвокат, представляющий интересы текстильной промышленности. Этот человек был в необычайном волнении, полностью его поглотившем. Он явно страдал от приступа астмы, жадно глотал ртом воздух. Он плюхнулся в кресло