Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

– Да уж, отличная публика, – проворчал первый. – В такую погоду, да еще и в полночь. – Он снова повернулся ко мне. – Хорошо, если вам так хочется понаблюдать, оставайтесь.

Я приблизился к фонарю и увидел, что широкая тропа пересекала проселочную дорогу. Рядом стояла телега, до этого замеченная в городе. Длинный ящик уже положили на землю. Возле него у края дороги четверо дюжих парней копали глубокую яму.

Один фонарь висел на дереве, другой был прикреплен к телеге. Они освещали проржавевшую табличку, извещавшую о ремесле хозяина телеги. Итак, она принадлежала старшему работнику утилизационного завода.

Мне сразу стало понятно, что здесь происходит. Здесь, на перекрестке, в полночь собираются без отпевания закопать тело несчастного Фила Картера без отпевания. Как падший скот, как шелудивого пса – старший мусорщик и его помощники.

Так требовал древний закон Род-Айленда.

Я подумал об Айлин Картер, о дочери человека, лежавшего в ящике. Я не был знаком с ней, ничего не знал о ней. Я видел ее всего один раз под покровом плотной черной вуали. Конечно, она еще ничего не знала о том, что здесь происходит. Но она непременно узнает, узнает завтра. Ради своего старого отца она пожертвовала всем, подарила свое девичество гадкому, уродливому Роджерсу, чтобы предотвратить то, что творилось сейчас.

Но все это было напрасно.

Люди взяли ящик, но не стали опускать его в яму. Вместо этого они подняли крышку, вытащили тело и положили его прямо на дорогу. Оно было завернуто в грязные тряпки из мешковины.

– Что вы делаете? – закричал я.

Один из них схватил меня за руку.

– Господин, – напомнил он мне. – Вы обещали не вмешиваться. То, что происходит здесь, происходит именем закона.

Я взял себя в руки. Я понимал, что попытка оказать сопротивление ни к чему не приведет. Их семеро, и на их стороне закон. Сама власть заплатила им за то, что они делали.

Двое подняли тело: один подхватил под плечи, другой взял за ноги. С размаху они швырнули его в яму, где воды набралось уже по щиколотку.

Раздался громкий всплеск.

– Господи! – простонал я и невольно сложил руки.

Но за всяким моим движением зорко следили.

– Прошу прощения, господин, – сказал державший меня. – Вы не должны здесь молиться! Строгое распоряжение: никаких молитв! Это не христианские похороны. Если это вообще можно назвать похоронами.

– Так давайте же, черт побери! – заорал я. – Закапывайте скорей и заканчивайте свою грязную работу.

Но это был еще не конец. Один из помощников вытащил из ящика заостренный деревянный кол толщиной с кулак и длиной в два метра. Похожие используют при посадке молодых деревьев. Зачем? Они собираются установить позорный столб на перекрестке?

Один из помощников подошел к яме и воткнул кол в землю прямо посередине.

– Посвети! – крикнул старший.

Другой поднес фонарь к яме, и тут я увидел, что он держит кол над ямой, вымеряя центр.

Я был вне себя.

– Вы этого не сделаете! – кричал я. – Не смейте!

Я подскочил к помощнику, державшему кол, вырвал его у него из рук и бросил на дорогу. Тут же кто-то схватил меня сзади и оттащил назад. Двое других зажали меня, как в тиски.

– Успокойтесь, господин, – сказал старший. – Так я и думал, что ничем хорошим это не кончится.

Я слишком хорошо понимал, что сейчас должно произойти. Однако я спросил:

– Что вы собираетесь делать?

Тот, что все еще держал меня сзади, ответил:

– Проткнуть сердце самоубийцы. Таков закон Род-Айленда. Поймите же, дорогой господин. Мы всего лишь подчиняемся закону!

Теперь они засыпали яму землей. Грязные комья со смачным шлепком ударялись о мутную воду. Мне казалось, что кто-то стучит по моей голове. Снова и снова. Снова и снова. Я понимал, что ни у кого и в мыслях нет бить меня по голове. Это было эхо комьев земли, слетавших с лопаты и падавших в яму с водой. Снова и снова, прямо на тело Фила Картера.

– Отпустите! – простонал я. – Я больше не могу на это смотреть. Отпустите меня!

– Идите, господин! – сказал старший. – Идите медленно и ждите нашу телегу. Через несколько минут мы вас догоним.

В этот момент раздался еще один удар. Другой. То был удар дерева о дерево. Затем второй, третий и один за другим. Ах! Они деревянным молотком заколачивали осиновый кол в сердце мертвеца!

Я заорал от ужаса и без оглядки побежал по дороге в сторону города. Звуки ударов не становились глуше. Казалось, они следовали за мной по пятам. Я споткнулся и упал плашмя прямо в грязь. Но тут же подскочил и побежал снова. И опять споткнулся о корень дерева, и опять упал…

Вскоре я услышал скрип колес. Я обернулся и увидел приближающиеся сзади фонари. Это была телега с сидящими в ней палачами. Живодеры!

Безумный страх объял меня. Я задрожал всем телом. Зубы мои стучали. Теперь они схватят тебя, думал я. Схватят, притащат назад и бросят в грязную яму рядом с Филом Картером. А затем возьмут кол и…

Я припал к земле, на четвереньках отполз к обочине дороги и спрятался за деревом. Телега с грохотом проехала мимо. Слава богу! Они меня не заметили.

Я с трудом поднялся и простоял неподвижно где-то с минуту. Мое тело онемело. Я не чувствовал ни холода, ни сырости.

Я пришел в город, пробежал по пустым переулкам и наконец нашел свою гостиницу. Я звонил и стучал, пока мне наконец не открыли.

На следующий день все прошло наилучшим образом. Мой нью-йоркский банк отправил меня решить вопрос с долговым обязательством текстильных промышленников, и я успешно справился с заданием. Поэтому уже этим вечером я мог сесть на поезд и ехать домой, но неожиданно в гостинице появился Нэд Липинкот.

– Пойдем, – сказал он. – Она хочет с тобой поговорить.

– Кто?

– Айлин Картер, – ответил он, понизив голос.

– Что ей от меня нужно? – снова спросил я.

– Она сама тебе все расскажет. Пойдем.

Он отвел меня в предместье, где проживали владельцы фабрик. Мы приблизились к дому с садом, ничем не отличавшемуся от остальных. В доме мы расположились в гостиной. Я подождал не больше минуты, когда дверь отворилась и передо мной предстала Айлин Картер, в черном платье с длинными рукавами и высоким воротом. Она была бледна. Только ее огненные волосы и фиалковые глаза добавляли красок ее облику. Хотя нет, это был уже не цвет фиалок, а темный аметист. Никогда я еще не видел таких больших бездонных глаз и таких длинных пышных ресниц.

Она