Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

– Мое наследство, – тихо сказала она. – Я хочу сохранить его. Бертон понимал, какое значение это имеет для меня.

Вместе с сумкой она направилась к лифту, тихо и спокойно. Какая женщина!

В тот же день я с еще большим энтузиазмом приступил к своей миссии. Думаю, едва ли в Нью-Йорке нашелся бы другой человек, который имел бы столько полезных знакомых, как я, равно как и обладал долей сведений о них. Наконец я нашел того, кто мне помог.

Это был пастор немецкого сообщества моряков. Как и все остальные, он, конечно, знал о случившемся из газет. Я рассказал ему, что уже поговорил с четырьмя десятками священников и от всех получил отказ. Он улыбнулся, но вступился за своих коллег. Ведь им и правда нужно быть очень осмотрительными, чтобы не потерять доверие своей паствы. Но для него это будет несложно. Моряки не относятся к подобному слишком уж трепетно.

Теперь я проявлял осторожность и обдумывал, как сообщить Айлин Картер, что священник – немец. Ведь может оказаться, что в ее представлении немец не может быть подлинным христианином, и мне придется продолжить поиски.

Кладбище оказалось небольшим, довольно бедным. Но зато мы получили настоящий гроб, куда теперь положили тело Фила Картера, и настоящую могилу, и настоящего священника, молившегося по-христиански. Присутствовали только я и Айлин. Когда гроб опустили в могилу, мы бросили цветы.

Она встала на колени перед могилой и начала молиться. Я не знал, что делать, поэтому тоже опустился на колени близ нее. Затем она поднялась, пожала священнослужителю руку и поблагодарила его. Было заметно, что ее сердце переполнено. Смущенный пастор едва нашелся что ответить.

Только я, как обычно, не услышал ни одного слова благодарности.

Она не подала мне руки. Она еще ни разу не подавала мне руки.

Она направилась к своей машине и поехала домой.

Две недели от нее ничего не было слышно. Потом она позвонила и поинтересовалась, может ли навестить меня. Я пригласил ее выпить чашку чая.

Все утро я был как влюбленный идиот, с нетерпением ждущий свидания. Купил цветы и расставил их по комнате. Я бродил между диванов и кресел, поправляя картины, хотя это было очень тяжело с ноющими забинтованными руками. Я отослал слугу и стоял у окна, провожая взглядом каждую машину.

Она пришла. Я открыл ей. Жестом пригласил ее внутрь и помог снять шубу, вуаль и шляпу. Но когда я пытался повесить вещи на крючок, я сделал какое-то неловкое движение (рука болела невыносимо), и все повалилось на пол. Она это заметила и подняла свою шубу.

– Руки все еще беспокоят? – спросила она.

– Ничего-ничего, – отозвался я. – Все в полном порядке!

Я проводил ее в гостиную, и только теперь она обратила внимание, что я старался ни к чему не прикасаться руками. Она закрыла дверь и сама подвинула себе кресло. Не дожидаясь, пока я возьмусь за чайник, наполнила чашки и положила сахар. Все это она проделала с такой легкостью и непринужденностью, словно хозяйничала в этих комнатах уже много лет.

Я молчал – только смотрел в ее глаза.

Она откинулась на спинку кресла и нервно забарабанила пальцами по подлокотнику. Внезапно она подалась немного вперед и впилась в меня своими глазами.

– Я пришла отдать свой долг, – тихо сказала она.

Я не понимал, что она имеет в виду. За отпевание и похороны она заплатила. Или она хочет возместить мои расходы на авто и чаевые? Мне что, составить ей смету?

Но она очень быстро объяснилась.

– Я хочу отдать свой долг, – повторила она. – Мой отец всегда отдавал долги. И в жизни, и в смерти. Я такая же, как он, и не принимаю даров. Никакой благотворительности. Я заплатила свой долг Роджерсу и Нэду Липинкоту…

Она замолчала. Всего одно легкое движение, и намерение ее стало более чем понятным. Она сняла с шеи свое ожерелье из черного жемчуга и положила перед собой на стол.

– Нэд обманул меня, – продолжила она. – Роджерс тоже. Оба оказались ненадежны. Вы – нет. Поэтому я и пришла.

Я желал эту женщину как никогда, как никого другого. Я глотал напиток ее глаз, как жаждущий глотает капли майского дождя. Кончики моих пальцев страстно предвкушали, как прикоснутся к ее коже, погладят нежные огненные локоны. Мысленно я уже снимал с нее платье, это траурное платье, грубо пошитое портнихой из Вунсокета. Я уже видел перед собой ее налитую грудь, ее округлые бедра…

Мне требовалось сказать всего одно слово.

Но почему-то я сказал совершенно другое. Я хотел сказать «да», но сказал «нет». Так тихо, что было почти не слышно:

– Нет.

Это произошло против моей воли. Я никогда не смогу объяснить, почему в тот момент я так поступил. Это было невыносимо, и она, конечно, видела, как я страдаю.

Она посмотрела на меня. Легкая улыбка тронула ее губы. Будто она вдруг поняла, что происходит со мной. Очень медленно она произнесла:

– Да, простите! Я забыла про ваши бедные руки. Я подожду вашего выздоровления. Позвоните мне, когда будете готовы!

Она встала, взяла свое ожерелье и снова надела его на шею. Поразительно. Всего одна деталь, но казалось, что все это время она была полностью обнажена. И только теперь она снова совершенно закрылась от меня.

Руки, боже, мои руки! Да о них я думал тогда еще меньше, чем о больших качелях в луна-парке Кони-Айленда. Я уже забыл о своих ранах. Мне ничего не стоило схватить ее, взять на руки и унести в спальню.

И эта женщина могла подумать, что я готов отречься от нее только из-за боли в руках. Она могла поверить, что я готов отложить эту заветную минуту на неделю, а быть может, на месяц! Поверить, что мне нужно получить оплату в полном объеме, чего я не смогу сделать с перевязанными руками! Кровь бросилась мне в голову. Я подскочил.

– Мадам, – сказал я. – Вы меня неправильно поняли. Я не жду, когда заживут мои раны. Я не хочу… – Я хотел сказать: «Я не хочу покупать женщину. Ни за деньги, ни каким-либо иным способом!» Но я не сказал этого. Я так и стоял, ослепленный блеском ее глаз.

Немного погодя она сказала:

– Так мне уйти?

Мысленно я молил ее: «Останься! Пожалуйста, пожалуйста, останься! Неужели ты не видишь, как я хочу тебя? Останься. Останься сегодня и навсегда!»

Но я не сказал ни слова. Она, она одна могла разрешить это. Только