Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

минуты спустя я уже стоял под теплым душем. Еще никогда в жизни это не доставляло мне такого удовольствия. Помощник старательно счищал с меня грязь, так как сам я не способен был уже управлять своими перетруженными израненными руками. Ему стоило немалых усилий отчистить меня, после чего он смазал ссадины цинковой мазью и наложил повязки. Затем он помог мне одеться. Костюм оказался тесноват, поэтому вид у меня был несколько комичный. Я вышел на платформу. Там ожидали двое с ящиком. Он выглядел просто великолепно, тщательно обмотанный непромокаемой клеенкой.

Прибыл поезд, Нэд Липинкот выпрыгнул на платформу. А прямо позади него из окна высунулась Айлин Картер.

– У тебя получилось? Получилось? – спросил Нэд.

Я указал на багажный вагон, куда его люди только что затолкали ящик.

Нэд пожал мне руку, и я взвыл от боли.

– Отпусти! Черт бы тебя побрал! – простонал я.

– Тысяча извинений, – ответил он. – А что у тебя с руками?

– Отправляемся! – выкрикнул проводник.

– Помоги мне, Нэд.

Он подтолкнул меня в вагон.

Поезд тронулся. Нэд смотрел с платформы нам вслед.

Айлин подошла ко мне.

– Что с вашими руками? – спросила она.

– О, ничего особенного, – отмахнулся я. – Чуть повредил кожу непривычной работой.

Нэд организовал мне место в общем вагоне. У Айлин Картер было свое отдельное купе, куда она сразу же удалилась. И больше я ее не видел до самого приезда в Нью-Йорк. Я сидел в своем кресле и смотрел на омываемый дождем пейзаж; мои руки жгло как огнем. Она даже не сказала спасибо.

Если в Уорвике все прошло без осложнений, то в Нью-Йорке все, что организовал Нэд, с треском провалилось. Нас должен был встретить один поверенный священник. Подразумевалось, что багаж будет сразу же принят и доставлен по адресу. Но на вокзале никого не оказалось, кроме моего помощника, получившего от меня телеграмму. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как сдать ящик в камеру хранения. Я дал Айлин свой адрес и пообещал, что вечером позвоню в ее гостиницу, как раз находившуюся недалеко от моего жилища. После чего мы распрощались.

Я отправился к своему знакомому врачу, и тот вместе с медсестрой около двух часов возился с моими руками. Малоприятная процедура. Я поклялся, что никогда в жизни больше не прикоснусь к лопате. Кстати сказать, прошло четыре недели, прежде чем я смог снять повязку с левой руки. С правой пришлось еще повременить. Правда, следы от повреждений остались и сегодня, и меня снова и снова спрашивают: «Чем вы так повредили свои ладони?» И я совершенно открыто отвечаю: «Да так, немного садоводства».

После обеда ко мне пришел священник, с которым переписывался Нэд. Он был очень обходителен, однако сразу дал понять, что, несмотря на свою дружбу с Нэдом и его отцом, он ни при каких обстоятельствах не сможет выполнить такую просьбу. Ему важно сохранять доверие своей паствы, и он более чем уверен, что пособничество в таком деле не может не зародить сомнение у прихожан. Он дал мне адрес другого духовника, который, возможно, согласится помочь.

На следующий день рано утром я принялся за дело. Вскоре мне открылось, что мировая столица Нью-Йорк не более прогрессивна, чем провинциальный Вунсокет. Я разговаривал то с одним священником, то с другим, бегал по кладбищам, чтобы получить место. Это заняло у меня весь день. Пару раз как будто появлялась надежда, что моя цель будет достигнута, но в конечном итоге все рушилось. Я непрерывно отчитывался о своих успехах Айлин Картер, звонил ей по пять раз за день, встречался с ней в холле гостиницы. И всегда ее лицо было прикрыто плотной вуалью.

Из Вунсокета никаких неприятных новостей не приходило. Местные власти быстро устранили следы моего «осквернения могилы»: забрали ящик и засыпали яму. Во всяком случае, они были только рады избавиться от ответственности.

Через Паркера я встретился с его знакомым директором крематория. Я рассказал ему о своей проблеме и нашел понимание. Он пообещал кремировать тело, как только ему доставят ящик. Он свел меня с пастором общины свободной религии, и тот пообещал отпеть урну с пеплом. Ликующий, я позвонил Айлин, чтобы сообщить ей радостную новость, но в гостинице мне сообщили, что она уехала на Род-Айленд и вернется только на следующий день. Я был так воодушевлен возможностью сообщить наконец хорошие вести, что побежал встречать ее с поезда. Она приехала вовремя, как всегда, и сразу подошла ко мне, одетая во все черное.

– Что с вашими руками? – спросила она. Мне показалось, что голос ее дрожал.

– Все хорошо, – ответил я. – Это совсем не имеет значения!

– Я знаю что, – парировала она. – Я была в Уорвике и навещала Бертона в госпитале.

– Бертона? – встрепенулся я. – Как он?

– Ему намного лучше, – ответила она. – Ногу он не потеряет, но ему точно еще два месяца придется пролежать в постели. – Пауза. Немного погодя она продолжила. – Бертон мне все рассказал. – Теперь я был абсолютно уверен – ее голос дрожал.

– Все? – сказал я, исключительно чтобы нарушить молчание.

– Все, – выдохнула она. – Нэд никогда не сделал бы для меня такого, да и никто бы не сделал.

Но снова – ни одного слова благодарности.

Мы прошли вдоль ограды. Я подвел ее к своей машине, чтобы отвезти в гостиницу. По дороге я рассказал о своих вчерашних успехах.

Но она тут же оборвала меня.

– Нет, – ее голос был тверд. – Это недопустимо. Мой отец ни за что не дал бы себя кремировать – и не хотел бы, чтобы его отпевал проповедник свободной религии.

– Что же я тогда должен делать? – не удержался я.

– Вы должны найти для него христианского священника и христианское кладбище, – пояснила она. – Вы уже преодолели много трудностей ради меня. Вам осталось только довести дело до конца.

Она откинула свою траурную вуаль. На мгновение мои глаза встретились с ее.

– Я сделаю это, – сказал я.

Мы уже распрощались в гостинице, но она позвала меня.

– Ой, совсем забыла, – сказала она, протягивая мне чек за багаж. – Не могли бы вы получить его за меня? И доставить сюда?

Поэтому я поехал на вокзал и попросил выдать мне багаж. Это была просто сумка для гольфа. Больше ничего. Я взбесился. За этим она могла отправить и посыльного из отеля.

Она сидела в лобби и ждала меня. Я отдал ей сумку, и только тогда до меня дошло, что в ней не было клюшек. Она развязала шнурок.

– Бертон дал мне это, – сказала она.

– Бертон? – удивился я.

Что он там мог ей передать? Она