Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Она повторила:

– Так мне все-таки уйти…

И она ушла. Вышла из комнаты, оставив дверь широко открытой…

Я знал, я чувствовал. Надо бежать за ней. Надо вернуть ее.

Но я продолжал стоять не шевелясь. Я слышал ее шаги в коридоре. Слышал, как она взяла свою шляпу и меховое пальто. Слышал, как она открыла и закрыла за собой входную дверь.

Только тогда из моей груди наконец впервые вырвалось обреченное:

– Айлин!..

Сто раз я обдумывал это и так и сяк. Но только сейчас я точно знаю, что должен был сказать… тогда.

Но я так же знаю, что я все равно не смог бы сказать этого. Ни тогда, ни сейчас.

Теперь я осознал все, что тогда стояло между нами. Понял ее, понял себя. Но какая теперь от этого польза?

Она была юна и глупа, дочка пуританина с Род-Айленда. Она получила телеграмму: твой отец мертв. Она приехала домой и узнала, что это самоубийство. И Роджерс, старый друг ее отца, слишком ясно объяснил ей, чем это теперь грозит. Но ничего не случится, если он поможет. Но он поможет, только если она выйдет за него. Огорошенная, лишенная доброго совета родственников или друзей, не имеющая никакой иной возможности, она согласилась. Принесла себя в жертву ради светлой памяти своего отца, верная своему воспитанию, верная семейным ценностям, убежденная, что только Роджерс сможет помочь, только он один.

Роджерс проиграл, и жестокий закон впился своими острыми когтями в тело ее отца. Возможно, при его жизни она и не была слишком чуткой дочерью, но за мертвого она была готова бороться до последнего. Что бы ни произошло, она должна вызволить его. Она искала помощи повсюду. Вдруг она вспомнила про Нэда Липинкота и обратилась к нему. Она рассказала ему обо всем и увидела его решимость. Она доверилась ему, как доверилась Роджерсу, растерянная и беспомощная, но в то же время в твердой решимости бороться за мертвого отца.

Когда и Нэд не смог, она обратилась ко мне. Мне удалось. То, что я сделал, в ее глазах выглядело подвигом: уж Бертон позаботился об этом! Я был для нее как герой.

Она пообещала мне то, что отдала Роджерсу и Липинкоту. То единственное, что у нее было, – саму себя. И она не сомневалась, что я делаю все только ради платы, как и эти двое. Это было просто деловое соглашение, вот она и не утруждала себя сердечным «спасибо».

Конечно, она имела на это полное право. Но я этого не понимал тогда, не мог понять. Я узнал обо всем только тогда, когда она наконец пришла ко мне, чтобы рассчитаться.

И вот я позволил ей уйти. Я отверг ее из-за какого-то ребяческого тщеславия…

О, этот ее аметистовый взгляд! Но даже он не смог пробить панцирь, в который я тогда спрятался. Воспитание, многовековые традиции… Какой же я дурак! Обиделся. Посчитал себя оскорбленным. Поэтому теперь обидел и оскорбил ее.

Последовали совершенно пустые, безрадостные недели. Я не мог забыть ее. Я до последнего верил, что она вернется. Ждал ее звонка или хотя бы записки.

Но ничего больше не было. Я тоже не пошел к ней. Не писал и не звонил.

А потом по направлению от Централ-Траст я поехал в Европу. Пять месяцев я пробыл там. А когда вернулся, я узнал, что она теперь выступает в труппе «Зигфилдс Фоллис», во втором ряду. Я слышал, что в ее репертуаре – песни Ричардсона и Паркера, Бакхауза и Джо Селмана. Для многих на Уолл-стрит Айлин стала настоящей звездой.

Она хотела идти своим путем. Это она и сделала, используя весь имеющийся капитал.

И тогда я снова встретил ее на празднике у Элмера Г. Уоррена на Риверсайд-драйв. А потом я встретил ее в Чикаго под балдахином над входом в оперу, когда она уже была супругой Клауса Штекельса, сахарного короля. И теперь, спустя десять лет, здесь, в Каннах.

Трижды я снова встречал ее, и каждый раз повторялось одно и то же. Она пристально смотрела на меня, подпускала к себе как можно ближе… и делала вид, что мы незнакомы. Когда? Когда же она придет ко мне? Айлин Картер.

Я поднялся к себе. Кажется, кто-то тихо постучал. Я прислушался. Нет, я не ошибся. Постучали еще раз. Громче. Я отворил дверь в комнату: на пороге стояла горничная. Белый передник поверх черного платья, белая лента в волосах. Она назвала меня по имени, и я пригласил ее войти.

– Что вам нужно? – спросил я.

Ее лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькали задорные огоньки.

– Я камеристка леди Броэм, – сказала она. – Мне поручено передать вам это, прежде чем вы уедете.

Она положила на стол небольшой сверток, обернутый коричневой бумагой.

– И это все? – спросил я.

– Все! – Она кивнула, присела в прощальном книксене и вышла из комнаты.

Мои руки дрожали, пока я распаковывал сверток. Что ты еще хочешь мне сказать, Айлин, леди Броэм?

Обычный французский роман в уродливой желтой обложке. Я раскрыл книгу. Роман Стендаля. Может, внутри какое-то послание. Я пролистал страницы. Ничего.

Но страницы были разрезаны. Значит, она прочитала книгу. Стендаль понимал любовь как математику. Алгебру. Она тоже так думала. Она, Айлин Картер!

Я положил книгу на стол и увидел, что снизу торчит что-то вроде закладки. Я схватил книгу и раскрыл на указанной странице. Там я прочел нацарапанное карандашом на полях: «Теперь я знаю, что вы хотели меня тогда. И все еще хотите сейчас!»

Это все, но еще две строчки были зачеркнуты. «Eh, mon dieu, pourquoi ne me l’avez vous pas dit? Vous m’auriez eue comme tous les autres! [82]»

Как все остальные! Как Барт С. Роджерс и Нэд Липинкот, как Элмер Г. Уоррен и Клаус Штекельс или граф фон Броэм. Как они и другие!

Нет, никогда бы я не смог найти неизвестный «икс», никогда бы не решил уравнение.

Мое уравнение…

Теперь, я думаю, с этой женщиной покончено совершенно. Ничего уже нет между ней и мной. Никогда она не придет ко мне. Даже если ад замерзнет, и тогда она не придет.

Но я все еще мечтаю об этих аметистовых глазах. Мечтаю об Айлин Картер.

Перевод с немецкого Е. Крутовой

Примечания

1

Арсис и (см. конец романа) тесис (др. – греч. «подъем» и «спуск») – понятия, употребляемые соответственно для повышения и понижения голоса при декламации стихотворения. В настоящее время в