Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Я вышел в сумеречный туман, пересек замковый сад. Голова кружилась от щедрого вина и всего, что я увидел и услышал в «Трибунале».

«Все, что под руку попадется, – повторял я про себя. – Крыс, кошек, пиявок… Но где же он возьмет голову хорошенькой женщины?»

* * *

Целый год я прожил как в лихорадке. Мысль о коллекции доктора Каценкопфа все не давала мне покоя. Дикобраз, игуана, детеныш кита… и голова хорошенькой женщины. Я перечитывал заметки Плиния Старшего о янтаре, штудировал труды алхимиков, искавших философский камень, но все это казалось пресной водой по сравнению с тем бургундским, каким меня напоил этот странный человек.

Ровно через год, в среду, я снова сидел в «Трибунале». Я заказал бутылку «Кло Сен-Жорж» и стал ждать. Точно в час тяжелая дверь отворилась и вошел доктор Каценкопф. Он почти не изменился, разве что стал еще шире в плечах и двигался с особой, бережной осторожностью. В руке он аккуратно нес большую холщовую сумку. Увидев меня, он ничуть не удивился.

– А, это вы, – буркнул он, усаживаясь за свой обычный стол. – Ждали год? Похвально. Садитесь.

Я немедленно подсел к нему. Мы выпили. Я молчал, боясь спугнуть удачу. Наконец он допил вторую половину бутылки, хитро взглянул на меня поверх черепаховых очков и вдруг поставил сумку прямо на стол.

– Вы спрашивали про голову, – сказал он. – Я обещал подумать. И я подумал. Принести ее сюда – большой риск, конечно же. Но раз уж в прошлый раз вы покрыли мой счет…

С этими словами он слегка развязал верх сумки – так, чтобы можно было заглянуть внутрь. Чтобы никто не увидел предмет внутри, он особым образом развернулся на стуле. И на то, конечно, имелись причины! Внутри лежал идеально прозрачный, чуть желтоватый кусок янтаря размером с половину камня Рашидов. А в нем… в нем покоилась женская голова. Не череп, не муляж, а именно голова с белой кожей, длинными темными ресницами и полуоткрытыми губами. Волосы головы были уложены в затейливую прическу, а на мочке уха виднелась крошечная янтарная сережка.

– Magnifico! [68] – прошептал я. – Это… это… кто она?

Доктор Каценкопф самодовольно улыбнулся, довольно потирая пухлые ручки.

– Мелочь, – сказал он. – Пустячок, но приятный. Однако, мой друг, раз вы оказались столь терпеливы, я покажу вам нечто грандиозное. То, что я не ношу с собой. Ради этого вам придется пройти ко мне.

Сердце мое забилось как птица в силках. Я согласился – и снова оплатил счет. После мы вышли из «Трибунала» и направились к гостинице возле собора. Доктор Каценкопф шел впереди, смешно переваливаясь на коротких ножках. Его номер оказался на втором этаже. Он долго возился с ключами, потом, приложив палец к губам, впустил меня внутрь.

Комната поражала своей пустотой. Ни кровати, ни шкафа – только огромный дубовый стол посередине, заваленный инструментарием, как то: тиски, напильники, какие-то стеклянные банки с мутной жидкостью, паяльная лампа и груды янтарной крошки. В углу высилась массивная печь. От нее тянуло сухим жаром.

– Вот, – доктор подвел меня к столу. – Смотрите.

Он бережно, словно новорожденного, извлек из-под стола большой плоский ящик и открыл крышку. Там, залитая ровным слоем прозрачного янтаря, покоилась… карта. Карта Старого Света, вырезанная из пергамента, с очертаниями материков, с золотыми буквами названий, с крошечными корабликами в океане.

– Порталан, – прошептал доктор. – Морская карта XIV века. Редчайшая. Я залил ее смолой, чтобы сохранить для вечности.

Я хотел восхититься, но вдруг мой взгляд упал на другую часть стола, прикрытую грязной холстиной. Из-под холстины виднелся край чего-то большого, округлого. Доктор проследил за моим взглядом, и его лицо расплылось в хитрой улыбке.

– А-а, это… Это моя гордость. Мой «Янтарный суд».

Одним движением он сдернул тряпку. И я закричал.

На столе, почти полностью готовая, сияла мягким желтым светом… ратуша. Да, та самая ратуша Кёнигсберга, виденная мной сотни раз, с ее острым шпилем, готическими окнами и фигурным фронтоном. Она была целиком вырезана из янтаря – искуснейшая работа, до мельчайших деталей, таких как водосточные трубы, черепица на крыше, даже крошечные колокола в звоннице.

– Боже мой, – выдохнул я. – Это… это чудо! Но как? Зачем?

– Зачем? – Доктор Каценкопф обиженно надул губы. – Затем, что этот город достоин погрузиться в янтарное безмолвие. Он грязный и шумный. Орава проходимцев топчет здесь местные мостовые, а лошади гадят на брусчатку. А я его законсервирую! Я сохраню его для вечности! Представляете? Чистый, прозрачный, идеальный Кёнигсберг, где никогда не идет дождь и никто не умирает.

Он говорил, а я смотрел на его руки – на его короткие, толстые пальцы, перепачканные смолой. И вдруг меня осенило.

– Стоп, – сказал я, чувствуя, как холодеет спина. – И все-таки вернемся к той женской голове. Признайтесь, где вы ее взяли? Наверное, ее вам завещал анатомический музей? Ведь правда же… завещал?

– Нет, конечно, – сказал доктор тихо. – Взял я ее, конечно, там же, где и все остальное.

Он махнул рукой в сторону окна. Я подошел и выглянул наружу.

Передо мной лежал Кёнигсберг. Обычный, серый, в сумерках, с редкими огоньками в окнах. Но теперь я смотрел на него другими глазами. Я видел дома, как огромные глыбы необработанного материала. Видел людей на улице – как будущие инклюзы.

– Вы… вы хотите… – заикаясь, пробормотал я, оборачиваясь.

Но доктор Каценкопф уже стоял у печи. В руках у него был большой железный ковш, наполненный до краев густой, золотистой, мерцающей массой. И смотрел он не на меня, а куда-то поверх моего плеча, в окно.

– Вот что… – задумчиво произнес он. – Ратуша у меня почти готова. Но знаете, чего в ней не хватает? Жизни. Маленькой, застывшей, прекрасной детали.

Я проследил за его взглядом. Там, в окне напротив, девушка зажигала свечи. Она была прехорошенькая.

– Идеальный инклюз, – прошептал доктор, делая шаг ко мне. – Так вы решили, я буду ждать, пока мне кто-то продаст или завещает голову? Фи, мой друг. Такие вещи не покупают. Их берут самостоятельно.

Ковш в его руках качнулся. И я вдруг понял, что нахожусь в его лаборатории, в его мастерской и что я сам – всего лишь еще один посетитель, слишком много знающий и уж очень многое повидавший.

– Герр доктор, – сказал я, медленно пятясь к двери. – А как же музей? Они ведь…

– Музей? – Он хрипло рассмеялся. – Весь город станет музеем. Моим личным музеем. И первым экспонатом в нем, – он поднял ковш повыше, – будете вы. Весьма терпеливый, безмерно восхищенный ценитель. Так упокойтесь же на веки вечные.

Я