Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

один похотливый еврейский раввин мог уменьшать себя и проскальзывать в женские бани, как мальчик-с-пальчик из известной сказки. Смешно, конечно, но механизм уменьшения был совершенно неясен; якобы через кольцо из комаров требовалось каким-то особым образом пропустить свет. Я, конечно, в подобный вздор не верил – звучит ведь как бред, сочиненный каким-то скучающим гимназистом, – но на всякий случай заматывал образец в темную тряпицу; не очень-то хочется уменьшиться, скажем, во время выступления на конференции рейнландских литераторов.

Доктор с презрением оттолкнул мою руку с комариной «линзой».

– Это даже моего взгляда не стоит, – процедил он. – Бесполезный хлам, детская забава. Имитация для неудачников, профанов и невежд.

После этой грубости он, кажется, слегка устыдился своей резкости.

– Принесите-ка сюда вино, – сказал он, – и садитесь. Но, прошу вас, оставьте этот эрзац в кармане. Мне уже дурно от него.

Я исполнил его просьбу. Он чуть помолчал с минуту, лихорадочно болтая короткими ножками – казалось, они принадлежат кому-то другому.

– Герр доктор Каценкопф, – начал я, – мне, помнится, говорили, что у вас изумительная коллекция…

Он тотчас меня перебил:

– И кто же сказал вам, что я обязан вам ее показывать? И вообще, что вы понимаете в этом драгоценном янтаре – предмете вашего живейшего, как я погляжу, интереса?

– Вы собираетесь меня экзаменовать, герр профессор? – ответил я с раздражением.

– А почему бы и нет? – усмехнулся доктор. – Отвечайте, если хотите увидеть что-то стоящее. Потому что у меня все карманы набиты: куртка, брюки, пальто! Скажите-ка, что такое, по-вашему, янтарь?

Я взял себя в руки.

– Разве это не окаменевшая смола хвойных?

Доктор Каценкопф пожал плечами.

– Так утверждал профессор Струве сто лет назад, и мы до сих пор в это верим. Но…

Я перебил его:

– Позвольте, еще Аристотель говорил то же самое. А эллинская мифология задолго до него учила, что сестры Фаэтона превратились в деревья – и с тех пор источают янтарь.

Доктор Каценкопф громко расхохотался.

– И для вас, конечно же, вопрос закрыт? Знайте же, что были и другие прославленные естествоиспытатели, на протяжении тысячелетий придерживавшиеся совершенно иных теорий. Мне, например, больше всех из них нравится Никий: он считал янтарь застывшим солнечным эфиром – довольно фантастическая теория, не правда ли? Демосфен прозаичнее: он полагал, что это змеиная моча. Бюффон говорил о диком меде, кристаллизованном при помощи купороса. Гиртауэр уверял, что это воск малинового лесного муравья. А что же Линней, Агрикола, Парацельс? Никто из них не поддерживал смоляную теорию! Впрочем, для меня это не имеет значения. Меня интересует совсем другое!

Он выпил за мое здоровье и снова спросил:

– Кто вывел янтарь на мировой рынок?

– Финикийцы, – ответил я, – потом этруски, римляне, арабы…

– Да, – согласился он, – но задолго до них – палестинцы и филистимляне. Они везли его через Ютландию, вверх по Рейну, через Альпы и вниз по долине По. Стали бы они так дорожить янтарем, если бы могли лицезреть мои сокровища? Чего бы они только не отдали за них! Какую-нибудь красивую женщину, скажем, Далилу или жену Самсона со светлыми кудрями. Если она и впрямь была так обворожительна, как ее писали Рембрандт, Рубенс или Ван Дейк, я бы, пожалуй, пожертвовал ради нее одной из своих безделушек!

Он запустил руку в карман и вытащил светло-желтый кусок величиной с кулак моряка.

– Ну, что скажете?

Боже мой, змея! Мягкая, свернувшаяся кольцами черная змейка – отчетливо видны глаза и маленький раздвоенный язычок, торчащий из пасти.

– Нравится? – усмехнулся он. – Погодите, это еще не все!

Он снова залез в карманы пальто и выложил на стол два красновато-коричневых куска размером с детскую голову. В одном застыла огромная жаба с золотыми глазами, в другом парили три разноцветных колибри с длинными клювами.

– У меня есть термит, – скромно заметил я. – Я и тем горжусь: отличное доказательство того, что здесь когда-то был тропический климат. Но вы, герр доктор… вы…

Мое безграничное восхищение радовало его не меньше, чем бургундское.

– Оставим это, – сказал он с притворным равнодушием. – Не стоит внимания. Вот, взгляните-ка лучше! – Из внутреннего кармана сюртука он извлек довольно плоский кусок янтаря цвета морской капусты. Внутри него застыл маленький бурый морской конек. Рядом лег почти белый образец с прекрасной темно-фиолетовой орхидеей. Он не дал мне времени как следует рассмотреть все эти чудеса – еле-еле разрешил подержать в руках; быстро все спрятал и подозвал официанта.

– Ну, – сказал он, – мне пора. Вы понимаете, я не могу таскать с собой всю коллекцию. Действительно сенсационные вещи, самые крупные и тяжелые, приходится оставлять дома. Здесь я обхожусь малым…

– Как? – выдохнул я. – У вас есть еще более бесценные сокровища, чем эти?

Он приблизился и зашептал мне на ухо:

– У меня есть еще циветта и дикобраз – безупречной сохранности. Не говоря уже об игуане длиной в метр с четвертью. И многое другое. Быть может, когда-нибудь я вам покажу. Когда вы вернетесь, скажем, через год, возможно, увидите и еще более удивительные вещи. Ничего не обещаю, но… как насчет детеныша кита? Или… головы хорошенькой женщины?

– Что? – заикаясь, переспросил я. – Чьей… чьей головы?

Он прижал мою руку к моим же губам.

– Молчите! – прошептал он. – Никто не должен знать!

Он вскочил – и вдруг оказался мне едва по грудь.

– Вы заплатите по счету? Оно того стоит!

Я кивнул.

– Разумеется, герр доктор, для меня это честь!

Застыв в благоговейном восхищении, я смотрел, как он пересекает зал «Трибунала» и поднимается по лестнице, ведущей в замковый сад.

«И подумать только, – размышлял я, – музей гордится своей ящерицей длиной с палец и жалкой блохой! А этот человек владеет дикобразом, скоро обзаведется китом и… головой хорошенькой женщины. Но откуда? Где он все это возьмет?»

Официант вывел меня из задумчивости, положив на стол счет. «Кло Сен-Жорж», вне сомнений, отличное вино, но дешевым его не назовешь. Я отсчитал деньги и расплатился; по губам официанта скользнула едва заметная улыбка.

– Вы знаете доктора Каценкопфа? – спросил я.

Он кивнул.

– Он приходит сюда много лет. Каждую среду, с часу до шести.

Я дал щедрые чаевые.

– И что же?.. – многозначительно протянул я.

– Благодарю покорно, – официант взял деньги. – Да все то же. Скоро он всю ратушу в янтарь превратит.

Я уставился на него, ничего не понимая.

– В смысле – превратит? Что вы хотите сказать?

– Я знаком с его экономкой, – пояснил официант. – Она ему помогает. Он скупает все янтарные отходы. Если не хватает, добавляет смолистые бургундские осадки. Переплавляет все при четырехстах градусах. А потом он пихает в эту массу все, что под руку попадется.